Чтение онлайн

Была ночь на 8 марта, канун дня совещания глав союза пяти индейских наций. Осталось менее 5 миль до их лагеря. Прошло семь дней, как покинут Вэлли Форж. Столь быстрый марш проделан не потому, что теперь вирджинцы стали более дисциплинированными, а из-за полученного жалования.

Мсье Бомарше, в то время шпион, спекулянт и торговец оружием, ещё не ставший несколькими годами позднее автором неприличных и веселых "Севильского цирюльника" и "Женитьбы Фигаро", несколькими неделями ранее отправил в Америку одного из своих агентов с указанием заставить конгресс заплатить за крупные поставки вооружения и припасов. Лафайет принял в Вэлли Форж этого агента, весьма его подразорившего, ибо добрая часть денег, выданных конгрессом на финансирование похода, перешла в его карман. Впрочем, очевидно у него имелись и свои интересы в карманах Бомарше.

Спокойная ночь. Огней в обширном бивуаке не зажигали, чтобы не привлечь наблюдателей в лесу. Отдан приказ о соблюдении строжайшей тишины. Впрочем, большая часть людей, едва дойдя до лагеря, заснула мертвецким сном. Не спали только часовые, переминавшиеся с ноги на ногу.

В маленькой походной палатке, освещаемой масляной лампой, Лафайет в расстегнутом сюртуке, сняв сапоги, со скрещенными за спиной руками и головой, подавшейся чуть вперед, предваряя привычку, ставшую впоследствии постоянной у другого великого полководца накануне сражений, ходил взад и вперед, терзаемый противоречивыми мыслями. Сидя в углу на барабане, ибо стульев не было, Тюльпан не говоря ни слова наблюдал за своим шефом, не прерывая его размышлений, имевших целью выработку стратегии на следующий день. Расположение войск, расстановку артиллерии, артподготовку, время наступления, - все это опустим. Удивляло Тюльпана, что все офицеры были распущены, после краткой беседы, а ему одному велели остаться. Он спрашивал себя - почему.

Эти молчаливые хождения шефа длились добрых полчаса, прежде чем он остановился, разбудив Тюльпана, который подобно Турену, заснул.

– Тюльпан, - позвал Лафайет.

– Мсье генерал-майор?
– ответил Тюльпан поднимаясь. Он надеялся, что его отправят спать, но не тут-то было. Во сне видел Летицию, шагающую по воде, спешащую к нему. Лафайет развернулся на полоборота, взял бутылку коньяка из палисандрового сундучка, наполнил два стакана, протянув один своему лейтенанту. Выпив глоток, - а он редко пил, - подождал, пока выпьет Тюльпан, сказавший: - За ваше здоровье, господин генерал-майор и за вашу победу, - Лафайет слегка рыгнул и подозрительно посмотрел вокруг себя, будто стены его палатки могли иметь уши.

– Насчет победы, я не знаю, - глухо произнес он, - но знаю - сражения не будет.

– Не будет?

– Нет.

– Мы не атакуем ирокезов?
– Фанфан как с луны свалился.
– Тогда какого черта мы здесь делаем?
– Он также говорил вполголоса, полностью проснувшись и сознавая, что слышит удивительные вещи - а так оно и было.

– Я не атакую ирокезов, по крайней мере силой, - вдохновенно сказал Лафайет.
– Я их возьму оружием слова. Это плод моих размышлений с самого выхода из Вэлли Форж и я все взвесил этой ночью, - вы тому единственный свидетель, - все за и против столь необычного решения. Еще коньяка?

– Охотно!
– Конечно ему это было необходимо. Они чокнулись и выпили, после чего Тюльпан стал изумленно слушать самый невероятный план, когда либо им услышанный. Да, только Лафайет со своим юношеским простодушием, своей героической наивностью, своим грандиозным утопизмом был способен на это. Речь шла о том, чтобы прийти одному, даже без пистолетов, к главам ирокезского союза и заставить их - словом, да, мой дорогой, только словом, - переменить свои убеждения и броситься в объятия белых американцев. Не имея возможности разбить англичан у озера Чемплейн (недостаток людей, саней и времени) привлечь на свою сторону их сомнительного союзника.

– Но одному, мсье?

– С вами, Тюльпан.

Ах, черт! Он ещё в этом сомневался! Вот почему его просили остаться в палатке. Чтобы слушать бессмысленные и безумие предложения - героические, бессомненно, но бессмысленные, которые закончатся танцем со скальпами вокруг двух привязанных к столбу идиотов.

– Это большая честь, мсье генерал-майор, что вы подумали... что я для этого единственная кандидатура, - сказал он лицемерно (хоть голова у него шла кругом), - но от охотников и шпионов нам известно, что англичане создали из вас великолепное пугало для индейцев. Они даже утверждают, что вы едите печень убитых воинов, во что верят, потому, что сами, кажется, делают то же самое.

– Безопасной победе - бесславный триумф!
– Вот так ответил Лафайет свысока, совсем занесшись в своем величии.

– Мсье, лишившись скальпа вместе, мы будем иметь глупый вид, - бросил Тюльпан.

– Вы отказываетесь, мсье Тюльпан?

– Я плохо вас представляю курящим с ними Великую Трубку

Они вдруг едва не заговорили александрийским стихом, крайняя важность положения, смутное трагическое напряжение, породили в их подсознании умение управлять языком условностей, но они не заметили этого, ни один, ни другой. Как передать последующим поколениям столь странное и непередаваемое состояние? Именно в этот момент Лафайет, спустившись на землю, удивленно спросил, что хотел Тюльпан сказать своей "Великой Трубкой ".

– Ах! Мсье, я сам не знаю толком...
– Затем, вспомнив точное название, - Да, это называется "Трубка Мира".

– Вот!
– воскликнул маркиз.
– Трубка Мира!
– и возбужденно.
– А почему я не могу с ними выкурить эту Трубку Мира?

– Честь имею доложить: они скорее вас выкурят.

Так спорили они добрых два часа. Почти аллегорически здоровая народная сметка, идущая от Тюльпана, не исключавшего риска, но желающего соразмерить последствия, противостояла мистическим мечтам аристократа, без труда прошедшего по жизни, обладавшего одним из самых больших состояний и принадлежавшего к массонству, наиболее хитрому "Свету Века", затуманившему мысли, утверждающему, что Человек - прекрасная натура, особенно Добрый Дикарь, в результате чего маркиз решил, что имеет возможность, прийдя безоружным, неся только слово истины, получить голоса ирокезов, кейгазов, могавков и сенека. Он вполне убедил себя подобными глупостями, но не нашел понимания у Тюльпана, утверждавшего, что все закончится потерей прически, или, скорее, они облысеют ещё прежде, чем все закончится. Но тот никак не хотел бы сойти за большего дурака, чем его шеф, а наглость затеи, надо сказать, его волновала.

Вот чем все кончилось: с полночным боем часов две тени пешком пересекли пределы бивуака, оставшись незамеченными часовыми, хоть и стоящими на ногах, но спящими, опираясь на ружья, чтобы преодолеть двадцать километров лесов и песчаных равнин, отделявших их от индейцев.

Один фон Штаубен, которого без четверти двенадцать вызвал Лафайет, был в курсе. Ему был отдан приказ трубить сбор через три дня, если они не вернуться. "- Трубить к бою," - заметил Тюльпан, которому не улыбались два трупа, оставшихся без волос - но это замечание не пошатнуло идеализм Лафайета. Фон Штаубен промолчал. Типичный прусак, автоматически регистрирующий приказы в своем мозгу, он был слишком пьян, в эту судьбоносную ночь, чтобы иметь свое мнение.

* * *

День только начинался, когда воин Покатас из племени кэйгазов появился из леса с быстротой летящей стрелы, пересек широко развернутый лагерь союза индейцев - только пятки сверкали и направился, задыхаясь и обливаясь потом, к внушительному вигваму, более вместительному, во всяком случае, чем сотни других, пооставленных вокруг, перед некоторыми из которых женщины уже готовили утреннюю пищу. Одна из этих женщин, жена воина Покатаса, приветствовала его, но он не слышал или не желал услышать, продолжая свой бег, пока не достиг большого вигвама. Там он остановился на мгновение, чтобы перевести дух, переспросил сам себя, не привиделось ли ему, - зрелище было слишком ошеломляющим - и наконец решился поднять шкуру бизона, служившую дверью. При его появлении все замолчали. Главы пяти племен обсуждали там детали и распорядок празднования наступающего дня, ибо в Союз принималось новое племя - это и было причиной собрания.

Покатас отчитался с наибольшей точностью, немного трепеща от мысли, что тот или иной вождь - Большая Борзая, например, из небольшого племени могавк, уважаемый повсеместно за его язвительность - придя сейчас глотнуть английского рома, высмеет его. И вполне возможно, что Большая Борзая, единственный великан индейского народа, но бегающий как никто быстро, и осмеял бы его, не долети до них поднявшийся вдруг шум. Выйдя, вожди тотчас увидели причину. Все те же двое, о которых Покатас только говорил - двое белых. Два белых человека, и не англичане, спокойно шли по лагерю. Нет нужды говорить, что в мгновение ока все высыпали из вигвамов наружу, предупрежденные криками первых зрителей, и комментируя на все лады. Но преобладало восхищение, либо удивление. Надо сказать, что Лафайет и Тюльпан (а это могли быть только они) сделали все чтобы не пройти незамеченными, а особенно, как сказал генерал-майор, чтобы оказать известной торжественностью своего появления сильное впечатление на народ, чувствительный к благопристойности. Вот почему, достав из своего неистощимого палисандрового сундучка, он облачился в форму полковника французской армии, достаточно убогую, по правде говоря, ибо пуговицы, разъеденные сыростью, были заменены на другие. Теперь в бледно-голубом сюртуке, открывавшем рубашку с жабо, белых лосинах, мягких сапогах, также белых, поднятых выше колен, золотых эполетах и треуголке, в которую он воткнул перо, горделиво шагая, он выглядел писаным красавцем, что было замечено женой воина Пакатаса, и сказано совсем тихо своей же соседке, жене воина Иивла.