Чтение онлайн

Сюзанна легко повернулась к Тремору и, смотря на него взглядом сквозь опущенные ресницы, бывшим одним из ее средств очарования:

— Если бы вы так думали, — пробормотала она, — вы этого бы не сказали.

И так как она протянула Мишелю через лошадь и поверх вожжей свою руку, державшую хлыстик, он взял ее и прижался к ней губами. Возражение молодой девушки и это движение Мишеля расходились так очевидно с обыкновенным тоном их отношений, являлись так неожиданно немедленным применением на практике нового, только что заключенного между ними соглашения, что Сюзанна расхохоталась.

— Поздравляю вас, Майк, вы совершенно попали в тон!

Майк сумел „выдержать тон“ и в реплике, но этот раз ему не хватало убеждения, и разговор скоро стих.

— Без двадцати минут два! — воскликнула мисс Северн, бросив взгляд на часы, приколотые к ее корсажу. — Мы ужасно запоздали.

И ударив концом хлыста по бедрам Пепы, она пустилась рысью.

Холм, носящий идиллическое название „Козьего холма“, подымается среди вырубленного леса, судя по остаткам древесных стволов, срезанных почти у самого корня. Это груда глины, перемешанной с камнем, запущенная, где цепляется дрок и вереск, и верхушку которой покрывают несколько малорослых елей. Если козы посещают этот холм, они должны здесь находить скудное питание. Но в это осеннее утро присутствие гуляющих особенно оживляло „Козий холм“, по большей части скучный и пустынный.

Группа всадников, красиво сидевших верхом, посреди которой резко выделялись на зеленом фоне тонкие и как бы более подвижные силуэты нескольких амазонок и красное платье г-жи де Лорж, окружала ландо Шеснэ, в котором г-жа Рео, больная уже несколько дней, сидела рядом с г-жой Сенваль. В 15-ти метрах от кареты и от своих лошадей, щипавших траву под присмотром крестьянина, господа Сенваль и Деплан курили, расположившись на больших камнях, между тем как молодые Понмори занимались исследованием „Козьего холма“. И по всей этой пустоши перебегал непрерывный шум голосов, веселых и как бы возбужденных разговоров с изредка долетавшим взрывом женского смеха, которому как бы нетерпеливо отбивала ногой такт застоявшаяся лошадь или который прерывало появление нового лица.

Устав от неподвижности, Симона Шазе, маленькая и миловидная, мужественная в своей амазонке и мужской шляпе, пустила рысью вокруг прогалины свою лошадь, затем, замедлив ее аллюр, стала подробно разглядывать восхищенными глазами вереск, устлавший землю, тонкий, как хорошенькие колокольчики, готовые хоронить своим звоном кончавшееся лето.

Ловким маневром Поль догнал молодую девушку.

— Хотите, чтобы я их вам нарвал? — спросил он, бессознательно исполняя один из советов, даваемых почти в этот же самый момент Сюзанной Мишелю.

— Нет, я с большим удовольствием нарву их сама.

— Тогда, хотите, чтобы я вам помог сойти с лошади?

— Вы думаете, что у меня есть еще на это время? — возразила она, соблазненная этим предложением.

— Тремор и мисс Северн еще не приехали, у вас еще много времени, — утверждал Поль, счастливый угодить своему кумиру.

М-ль Шазе быстро освободилась от стремени, но раньше чем она могла догадаться о его намерении, молодой человек, уступая непреодолимому побуждению, взял ее в свои руки и поставил на землю.

Она испустила слабый крик и побледнела.

— Вы меня испугали, Поль, — сказала она с упреком, отступая на несколько шагов от него.

— О! прошу прощения, — молил он, — неужели вы рассердились?… я вам причинил боль?

— Вы мне не причинили боли, но я не люблю резких манер.

Она говорила тихо; правильные черты ее красивого лица, напоминавшего картинку из художественного альбома, омрачились. Поль опустил голову.

— Простите меня, — сказал он еще раз, — я поступил дурно. Я вас оскорбил, вам досадил, я, который пожертвовал бы чем угодно, чтобы вас оберечь от неприятности.

И так как она молчала, он продолжал, встревоженный этим молчанием:

— Будьте добры, Симона; ваше сердце полно сострадания к тем, кто страдает, к больным, к бедным… ну, представьте себе, что я также бедный, нуждающейся в вашей жалости. Увы! я не представляю ничего интересного, я не ударяю себя в грудь, не призываю небо в свидетели, у меня не впавшие глаза, не бледные щеки, я не потерял ни аппетита, ни сна, и однако… я несчастен, уверяю вас.

Симона слушала терпеливо, немного удивленная; при последних словах она содрогнулась.

— Вы несчастны — вы? Что вас делает несчастным?

Поль ответил:

— Я не могу вам этого сказать, Жак мне это запретил.

— Это, значит, что-нибудь дурное? — спросила Симона, широко раскрыв свои наивные глаза.

— Что-нибудь дурное! О! не думайте этого!

Он остановился, колеблясь, со сдавленным голосом, затем решительно:

— Это только то, что я вас люблю, Симона, а Жак находит меня недостойным вас.

— Вы меня любите?!

Это был только шепот, почти вздох.

Потрясенное милое дитя закрыло свое лицо обеими руками, но внезапно она его открыла, и Поль увидел, как она улыбалась с глазами, полными слез.

— Вы меня любите? — повторила она, — но ведь это совсем не дурно, Поль.

— Ах! как вы восхитительны! — воскликнул молодой человек.

У него явилось сильнейшее желание стать на колени, чтобы целовать руки, орошенные такими драгоценными слезами, но он вспомнил совсем кстати, что он и Симона Шазе не были одни.

— Значит вы очень хотите, чтобы я был вашим мужем? говорите скорее, говорите?

— Да, я этого очень хочу, — ответила тихо Симона, — но нужно спросить Терезу.

Поль с трудом удержал крик радости.

— Ах! моя прелестная Симонетта! если бы вы знали, как я вас люблю, как мы будем счастливы!

Он забыл категорические приказания Жака; он неудержимо предавался счастью быть любимым этим маленьким, непорочным ангелом. И Симона, сконфуженная, шептала так тихо, что Поль едва слышал:

— Ах! я счастлива, я очень счастлива.

Никто, впрочем, не думал перебивать этот любовный дуэт. Чтобы отправиться в путь, ждали только мисс Северн и Мишеля Тремора, замедливших приездом. Когда, повернув к „Козьему Холму“, они показались в конце просеки, разразился в честь их гром восклицаний и рукоплесканий.

— Вы видите, Мишель, мы самые последние, — воскликнула Сюзанна, смущенная этим шумным приемом.

Раньше чем Мишель мог понять ее намерение, она сильно ударила концом хлыста свою лошадь и пустила ее галопом, через рытвины, ямы, кучи хворосту, стволы деревьев, опасно скрытых высокою травой. Вдруг животное, раздражаемое слепнями, с ожесточением вцепившимися ему в грудь, сделало прыжок в сторону и стало на дыбы. Это произошло с быстротою молнии.

Бока Пепы сгибались. Уже молодой девушке казалось, что она чувствует, как громадная тяжесть упавшего животного раздавливает ей грудь. Инстинктивно она бросила стремя и луку и, закрыв глаза, быстрым движением прыгнула в сторону.