Чтение онлайн

У нее было сознание толчка, она ощутила боль в голове, затем потеряла сознание.

Когда она пришла в себя, то увидела себя в ландо г-жи Сенваль. Лошади бежали рысью. Она встретила тревожный взгляд, жадно выжидавший ее взгляда, и увидела Мишеля, очень бледного, наклонившегося над нею, поддерживая ее рукою. Тогда она почувствовала невыразимо приятное спокойствие.

— Это пустяки, Майк… — пролепетала она.

Затем, ее качавшаяся от толчков экипажа голова, ища поддержки, прижалась к груди Мишеля, и усталая, она закрыла глаза.

Колетта приблизилась к дивану, на котором сидел Мишель, и очень нежно наклонившись, положила руку на плечо своего брата.

— Ты можешь успокоиться, мой бедный братец, — сказала она, — доктор повторил буквально то же Роберту, что он сказал нам. Это чудо, но у нее нет ничего опасного. Маленькая рана на лбу незначительна, и два или три дня отдыха справятся с потрясением нервов. Бедная малютка! Какой ужасный страх она испытала! А мы то!.. — прибавила г-жа Фовель, облегченно вздохнув.

Увидя Сюзанну, бледную, шатающуюся и как бы безучастную ко всему, что происходило вокруг нее, с пораненным лбом, когда рана, плохо умытая, казалась большей и более страшной, затем Мишеля, совершенно бледного, с трудом произносившего короткие, отрывистые слова, Колетта испытала одно из самых ужасных волнений в своей жизни.

Визит доктора ее подбодрил, но, казалось, что Мишель не разделял спокойную уверенность своей сестры; в то время, как она говорила, он слушал ее с усилием, с опущенной головой, совершенно подавленный.

— Роберт уверен, что доктор ничего не скрывает? — спросил он однако упавшим голосом.

— Совершенно уверен.

Он начал опять тем же голосом и как бы в забытьи:

— Мне кажется, очень густая, высокая трава немного ослабила толчок… Я видел, она ранила лоб о сухую ветку…

Г-жа Фовель продолжала говорить тихо, повторяя слова и фразы, который могли ободрить Мишеля, окончательно успокоить его томящуюся душу. С тех пор как Сюзи приняла ванну, она чувствовала себя более спокойной и бодрой. У нее болела немного голова, но у нее не было лихорадки и вообще никакого недомогания, могущего служить дурным предзнаменованием. Она только что заснула. Мишель поднялся.

— Я ухожу, — сказал он.

— Но ты здесь обедаешь? — воскликнула удивленная м-м Фовель.

— Нет, я предпочитаю вернуться домой.

— Послушай, это будет безумие, — настаивала Колетта; — останься, ты вечером получишь новые сведения, может быть сможешь увидать Сюзи.

— О! я вернусь после обеда.

— Но, мой бедный друг, ты устал, ты измучен!

Тремор сделал жесть чрезмерной усталости:

— Умоляю тебя, Колетта, — пробормотал он, — мне необходимо вернуться.

Он не мог никогда отдать себе отчета, как он очутился в своем рабочем кабинете в башне Сен-Сильвера. С точностью автомата следовал он по знакомой дороге, не чувствуя, что идет, не видя, не слыша ничего. Одна и та же мысль, завладевшая его мозгом, как отвратительные щупальца спрута, впивающиеся в тело измученного пловца, терзала его, лишала сознания окружающего, уничтожая в нем всякую мыслительную силу.

„Если бы она убилась или даже тяжко была ранена, если бы, когда я ее поднял на руки, наполовину обезумевший, я не почувствовал бы более биения ее сердца, или, если бы я ее увидел расшибленной, ужасно изувеченной“…

Один момент, несколько секунд! Она была такая розовая, свежая, полная здоровья, она говорила, смеялась радостная, и вся эта свежесть, эта молодость остались бы одним воспоминанием. Эта жестокая вещь могла бы совершиться! Дорогие, большие глаза, только что такие светлые, закрылись бы навсегда угасшие, ясный голосок, вибрирующее эхо которого отзывалось еще в ушах Мишеля, смолк бы навсегда… Да, в одно короткое мгновение все было бы кончено! Кончена радость видеть и слышать это восхитительное создание, в котором так много, неисчерпаемый источник жизни.

Вдруг страстная надежда сделать ее своей, унести ее далеко, отвоевать ее у других и у нее самой, стать наконец силой любви властелином ее сердца, любимым — это стало бы пустой мечтой, исчезнувшей химерой… Под впечатлением этой открывшейся ему на миг пустоты, на краю бездны, от которой он не в силах был оторваться, Мишель прекрасно чувствовал, что вот уже с месяц эта надежда была его жизнью, всей его жизнью, единственным смыслом его существования. И что бы он ни делал, о чем бы ни думал, он видел Сюзанну мертвой, переживая, как в воспоминании, ужасные события, которые могли произойти, и тогда два слова постоянно к нему возвращались, подобно машинальному припеву, и он повторял их бессознательно, мысленно или устами: „моя дорогая, моя дорогая“…

Он сел, опершись локтями на стол, сжимая обеими руками виски. Нечто в роде рыданий без слез потрясало его широкие, ослабшия плечи. И однако, мало-помалу, вопреки овладевшему им кошмару, беспокойству, не покидавшему его, несмотря на успокоительные слова доктора, необыкновенная радость заполнила его сердце, поглощала все его существо… потому что теперь он более не сомневался, он знал прекрасно, что он ее любил, маленькую невесту „1-го апреля“, данную ему случаем, любил ее страстно.

Возвращаясь в Кастельфлор к восьми часам, Мишель был более спокоен. Он застал в гостиной г-на Сенваля и Лангилля, пришедших за новыми сведениями, затем Роберт повторил ему то, что уже сказала Колетта об уверениях доктора. Почти тотчас же вошла г-жа Фовель и увела своего брата к Сюзанне.

Молодая девушка была очень бледна живой, нежной белизной, которой в виде контраста слишком резкая и голубоватая белизна простынь и подушки придавали оттенок слоновой кости; но мало-помалу известная напряженность в лице ослабевала, и нервное возбуждение, испугавшее Колетту и старую Антуанетту, улеглось. Когда Мишель и его сестра подошли к постели, Сюзанна тихо улыбнулась, выдвигая немного руку.

Полотняная повязка, окружавшая лоб, из под которой вырывалось несколько непослушных прядей, короткая и вся завитая коса, покоившаяся подле ее лица, придавали ему еще более молодое выражение. Тремор поклялся не выказать своего волнения, но он боялся своего прорывающегося голоса; не говоря ни слова он спрятал в своей руке ручку, протянутую ему мисс Северн.

— Мишель, — сказала молодая девушка, — доктор был очень любезен, он сказал мне, что я, как дети, сумела упасть, не причинив себе вреда, что я удивительная наездница, что я выказала хладнокровие, достойное похвалы, но что в общем не обошлось тут без покровительства доброго гения.

Затем жалобным голосом, в котором, может быть, было немного бессознательного кокетства больной, желающей, чтобы ее жалели, она прибавила:

— Я очень испугалась, дорогой Мишель!

Тремор конвульсивно пожал ручку, которую он не выпускал.

— Я также, — прошептал он.

— Бедный братец, — сказала с ударением Колетта, — он был почти так же бледен, как ты.

Глаза Сюзанны остановились более внимательно на ее женихе.

— Значит, вы бы горевали, если бы я умерла?

Он имел силу улыбнуться.