Чтение онлайн

И вот она увидела его. Сваленный Крест. Почерневший, покосившийся, обвитый какими-то увядшими, черными травами. У его подножия валялись горстки крупы, ломти черного, заплесневелого хлеба — жалкие дары, чтобы умилостивить Хозяина, откупиться от его внимания. Здесь тропа раздваивалась. Одна, Круговая, как знали все, вела в никуда, возвращая путника к этому же кресту, сбивая с толку и сводя с ума. Другая… Другой, по слухам, не было. Точнее, была, но с нее не возвращались.

За спиной уже слышались тяжелые вздохи и ругань погони. Они были близко. Очень близко. Уже видны были их силуэты, выхваченные луной.

Арина перевела дух, в последний раз окинула взглядом знакомый, ненавистный мир — и рванула налево, прочь от Круговой тропы, туда, где кончалась твердь. Земля под ногами сразу стала другой — мягкой, зыбкой, проминающейся, живой. Это была уже не земля, а почва, пропитанная водой, первое дыхание топи. Каждый шаг отзывался глухим чавканьем.

Она пробежала еще с десяток шагов, и вдруг нога ее не нашла опоры, провалилась по щиколотку в ледяную, обжигающую жижу. Она едва удержала равновесие, вытащила ногу с громким, хлюпающим звуком. Башмак, старый, стоптанный, остался в трясине, и болото медленно, нехотя проглотило его, не оставив и пузыря.

Погоня замедлилась на самой опушке. Мужики не решались идти дальше. Они стояли кучкой, факелы выхватывали из тьмы их испуганные, нерешительные лица. Они были как псы, загнавшие зверя к обрыву, но боявшиеся шагнуть за край.

— Стой, ведьма! Вернись! — крикнул Дед Степан, выступив вперед. Он стоял на твердой земле, как на краю пропасти, за которую боялся ступить. — Вернешься — помрем быстро! На костре! А там… там тебя хуже ждет! Болотник душу из тебя вынет, в цветочек превратит, а тело в водице схоронит!

Арина обернулась к ним. Стоя одной ногой на кочке, другой — в ледяной воде, вся в грязи, в крови, с распущенными волосами, с лицом, исцарапанным ветками, она, наверное, и впрямь выглядела как ведьма, сошедшая с болотных страшилок.

Она не сказала им ни слова. Что можно сказать тем, кто уже похоронил тебя заживо? Она просто посмотрела. Посмотрела на Луку, который стоял позади всех, опустив голову, будто земля под ногами горела. Посмотрела на Степана, на его перекошенное злобой и бессилием лицо. Посмотрела на всю эту деревню — на эти покосившиеся избы, на эту грязную, тесную жизнь, на этот мир, который от нее отрекся, как от прокаженной.

И повернулась к болоту.

Ветер стих, будто затаив дыхание. Воцарилась та самая звенящая тишина, о которой шептались старики. Тишина, которая была громче любого крика. Она давила на уши, наполняла голову гулом. Воздух стал густым, сладковато-гнилостным, с примесью запаха влажного камня и чего-то древнего, забытого. Он обволакивал, как парное молоко, но от него кружилась голова и подступала тошнота.

Впереди лежало Гиблино Болото. Бескрайнее пространство ржавой воды, кочек, поросших бледным, больным мхом, и черных, скрюченных коряг, похожих на скелеты исполинских зверей, застывших в предсмертной агонии. Вода была цвета спитого чая, сквозь нее не видно было дна, только угадывалась бездонная, тягучая тьма. Местами она была покрыта безобидным, казалось бы, ковром из морошки и мха — «окнами», скрывавшими гибельную трясину, что ждала неосторожного шага. Вдали, над самой черной водой, танцевали блуждающие огоньки — холодные, безжизненные, словно души утопленников, что не нашли покоя.

Это была верная смерть. Смерть от холода, от удушья, от безысходности. Но смерть там, позади, была жаркой, публичной и позорной. А здесь… здесь она могла уйти сама. По своей воле. Украсть у них свой последний вздох.

Она услышала за спиной яростный крик Степана, приказ броситься за ней. Но никто не двинулся с места. Никто не переступил черту, за которой кончалась власть старосты и начиналась власть Хозяина.

Арина сделала шаг. Потом другой. Ледяная вода поднималась по ногам, цепкими, обжигающими струйками забиралась под юбку, сковывала тело пронзительным холодом. Она шла, почти не чувствуя под собой зыбкой, податливой почвы, будто ступала по спинам спящих тварей. Она шла, как во сне, где все замедленно и нереально.

И тогда она услышала. Сначала это был едва различимый шепот, вплетенный в шелест камыша. Но постепенно шепот нарастал, креп, складывался в нечто большее. В зов. В ее имя, произнесенное не ртом, а самой тopью, десятком чужих, шипящих, манящих голосов. Они звучали не в ушах, а прямо в голове, в самой кости.

«А-ри-на… Иди… Наша…»

Ее позвали. По-настоящему.

Она остановилась, по грудь в ледяной воде, и обернулась в последний раз. Деревня была уже далеко, лишь тусклые, желтые огоньки окон мерцали в ночи, как чужие, равнодушные звезды на другом конце мира.

Потом она перевела взгляд на черную, неподвижную гладь воды перед собой. На свое отражение, дрожащее в кругах, расходившихся от ее тела. В темной воде угадывалось бледное, искаженное маской страданий лицо, спутанные волосы, темные пятна синяков.

«Это всё, что осталось от меня», — мелькнула мысль, острая и четкая, как осколок. «Грязь, кровь и вот это искаженное лицо в воде». Но странное дело, глядя на это отражение, она не чувствовала страха. Была лишь пустота, огромная и всепоглощающая, как само болото. В этой пустоте не было ни боли от побоев, ни жгучего стыда, ни горечи предательства Луки. Было лишь безмолвное, окончательное принятие. Она отдавала себя топи — всю, без остатка, со всеми своими обидами, несбывшимися надеждами и украденными воспоминаниями. И в этом акте добровольного отречения была своя горькая, извращенная свобода.

Она больше не принадлежала им. Ни деревне, ни Луке, ни даже самой себе. Теперь она принадлежала только этому месту. Этой тишине. Этой тьме. Этому зову.

И сделала последний шаг — вперед, в черную, холодную гладь, навстречу тому, кто ждал ее испокон веков.

Первые шаги были похожи на вхождение в ледяную могилу. Вода, темная и густая, как кисель, сжимала ее ноги, бедра, живот, пытаясь вытеснить из легких последний глоток воздуха. Холод проникал сквозь кожу, мышцы, добирался до костей, заставляя их ломиться и скрипеть. Каждый вздох был борьбой — грудью приходилось разрывать плотную, тяжелую влажность, висевшую в воздухе.

Она шла. Не зная куда. Просто вперед, прочь от того берега, где осталась ее жизнь. Ноги вязли в илистом дне, с каждым шагом приходилось с силой вытягивать их из цепких объятий топи. Чавкающий, хлюпающий звук сопровождал ее, мерзкий и навязчивый, словно сама болотная грязь обсуждала ее убогое шествие.

Света почти не было. Лунный серп, пробивавшийся сквозь рваные облака, отбрасывал на водную гладь призрачное, обманчивое сияние. Все вокруг было окрашено в оттенки свинца, ржавчины и гнилой зелени. Кочки, на которые она пыталась опереться, оказывались скользкими, ненадежными, их моховая шубка тут же намокала и предательски съезжала под ногами.

И тишина. Та самая, звенящая, о которой она слышала. Но теперь, оказавшись внутри нее, Арина поняла — тишиной это было лишь для чужака. Болото не молчало. Оно дышало.

Сначала это были едва уловимые звуки. Бульканье, будто где-то глубоко под ногами огромный, невидимый зверь выпускал пузыри воздуха. Потом — тихий, непрерывный шепот. Он исходил отовсюду: из зарослей рогоза, чьи коричневые початки качались словно головы на тонких шеях; из осоки, острой и колючей, царапавшей ее руки; из самой воды. Шепот был без слов, лишь поток шипящих, свистящих звуков, сливавшихся в гипнотизирующий, монотонный гул. Он вползал в уши, просачивался в мозг, вытесняя оттуда мысли, оставляя лишь первобытный страх.