Чтение онлайн

«Иди… иди… сюда…»

Арина зажмурилась, тряхнула головой, пытаясь отогнать наваждение. Это усталость. Это кровь, стучащая в висках. Это холод, сводящий разум.

Она сделала еще несколько шагов, и нога снова провалилась, на этот раз по самое бедро. Она вскрикнула от неожиданности и ужаса, успев ухватиться за торчащую рядом корягу. Она была скользкой, холодной и на ощупь напоминала обглоданную кость. Вытаскивая ногу, она почувствовала, как трясина не хочет ее отпускать, с глухим чмоканьем засасывает ее башмак. Она вышла босая. Ледяная жижа облепила ступни, забилась между пальцев.

Страх, который гнал ее от деревни, начал менять свою природу. Он уже не был острым, жгучим, как удар кнута. Он стал тяжелым, давящим, как весь этот мокрый, гнилой мир вокруг. Он оседал в животе свинцовой гирей, сковывал движения, замедлял мысли.

Внезапно что-то живое и скользкое дотронулось до ее голой лодыжки. Арина отшатнулась, сдерживая новый крик. Из мутной воды показалась бледная, покрытая слизью пиявка, упруго изгибаясь в поисках новой точки прикрепления. Она с отвращением сбросила тварь, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это место не просто принимало ее — оно начинало пробовать ее на вкус, впитывать ее тепло, ее жизнь. Каждая порция этой жижи на коже, каждое прикосновение местной фауны словно стирали границу между ней и топью. Она уже не просто шла по болоту — оно медленно впускало ее в себя, и с каждым шагом обратный путь становился все призрачнее.

Она подняла глаза и увидела их. Блуждающие огоньки. Их было трое. Они висели в воздухе неподалеку, мерцая холодным, синевато-зеленым светом. Они не походили на огонь свечи или факела. Их свет был мертвенным, безжизненным, он не согревал, а лишь подчеркивал мрак и стужу вокруг. Огоньки медленно плыли, описывая замысловатые круги, то приближаясь, то отдаляясь. Старики говорили, что это души утопленников, что они заманивают путников в самую глубь трясины.

Арина застыла, завороженная этим зрелищем. Часть ее, разумная, кричала внутри: «Не иди! Это смерть!» Но другая, более глубокая, уставшая от борьбы, шептала: «А какая разница? Смерть там, смерть здесь. Здесь, по крайней мере, она будет тихой».

Огоньки поплыли дальше, вглубь болота, словно приглашая следовать за собой. И Арина, словно во сне, пошла. Ее босые ноги сами находили едва заметные тропки, зыбкие гряды твердой почвы среди жидкой грязи. Она шла, как лунатик, ведомая мертвым светом.

Вокруг нее оживали тени. Коряги, которых было великое множество, принимали зловещие очертания. Вот застыл в немом крике человек с поднятыми к небу руками-суками. Вот притаился огромный зверь с горбатой спиной и пустыми глазницами. Вот сидит на корточках старуха-ведьма, уставившись на нее из темноты. Арина моргала, и образы расплывались, превращаясь обратно в обычные, пусть и причудливые, куски дерева. Но ощущение, что за ней наблюдают, не проходило. Наблюдают тысячи глаз — и живых, и мертвых.

Она прошла мимо островка, поросшего чахлыми, кривыми березками. Их ветви были украшены тряпками, выцветшими от дождей и времени. Обереги. Кто-то пытался задобрить Хозяина, отметив эту границу. Но граница была стерта. Арина была по ту сторону. Она смотрела на эти жалкие подношения с новым, странным чувством — не страха, а превосходства. Они там, по ту сторону тряпок, боятся. А она здесь. Она уже часть того, чего они так страшатся. Эта мысль была горькой, но в ней таилась крупица гордого утешения.

Она шла, может, час, может, два. Время здесь потеряло смысл. Оно текло, как эта болотная вода — медленно, вязко, бесцельно. Силы покидали ее. Дрожь, которую она сначала могла сдерживать, теперь сотрясала ее все чаще и сильнее. Зубы выбивали дробь. Руки и ноги онемели, стали чужими, тяжелыми, как чугунные болванки.

Мысли путались. Всплывали обрывки воспоминаний. Тепло печи в родной избе. Запах свежеиспеченного хлеба. Улыбка Луки, еще чистая, еще не запятнанная трусостью. Потом снова — лицо Деда Степана, искаженное ненавистью. Удар кулака. Холод веревки на запястьях. Взгляд Луки, опущенный в землю.

«Предали… Все предали…»

Эта мысль жгла изнутри сильнее любого холода. Обида, горькая и ядовитая, поднималась по горлу комом. Она не плакала. Слезы замерзли бы на ее щеках. Она просто шла, неся в себе эту черную, тяжелую ношу.

И вот, пытаясь переступить с одной кочки на другую, она оступилась. Нога не нашла опоры, соскользнула в сторону, и все ее тело рухнуло вперед, в черную, зияющую полынью между кочками, прикрытую пеленой ряски.

Это была не просто лужа. Это была трясина.

Сначала она даже не поняла, что произошло. Просто холод объял ее с головой, хлестнул в лицо, ворвался в нос и рот, заставив захлебнуться. Она инстинктивно забилась, пытаясь встать, оттолкнуться. Но вместо твердой почвы ее руки и ноги встретили лишь плотную, тягучую, бездонную жижу. Она не тонула быстро, как в воде. Ее засасывало. Медленно, неумолимо.

Паника, дикая, слепая, затопила ее сознание. Она закричала, но крик превратился в хриплый, захлебывающийся звук. Она металась, хваталась за края полыньи, но они осыпались в руках, превращаясь в скользкую, холодную грязь. Трясина тянула ее вниз. Уже по грудь. Уже по шею.

Она запрокинула голову, пытаясь поймать воздух. Над ней плыли редкие, рваные облака в отсветах луны. Казалось, так близко. Всего лишь руку протяни. Но руки были тяжелыми, как из свинца, и не слушались.

Отчаяние достигло своего пика, сжав горло ледяным обручем. Сейчас будет конец. Темнота. Ничто. Ее тело найдут? Нет. Его поглотит эта жижа. Останется лишь тихий, чавкающий звук, и все.

И странно, в этот миг, на самом краю, паника вдруг отступила. Ее сменила апатия, тяжелая, всепоглощающая. Что она, в сущности, теряла? Жизнь в грязи и страхе? Любовь, оказавшуюся трусостью? Людей, готовых сжечь ее за чужие грехи?

Усталость, накопленная за все годы, навалилась на нее, как каменная плита. Ей стало… все равно. Руки перестали биться, тело обмякло, смирившись с участью. Холод уже не чувствовался таким пронзительным. Он стал просто фактом. Частью бытия.

В этой полной отрешенности ее слух, обострившийся до предела, уловил новый звук. Не бульканье и не шепот. Тихая, протяжная музыка. Словно кто-то водил смычком по натянутому туго болотному шелку, рождая вибрирующий, печальный гул. Он исходил не из одного источника, а из самой топи, из каждого пузырька, поднимающегося со дна. Это была похоронная песнь, которую болото пело для нее. И в этой песне была своя жуткая, непостижимая красота.

Она закрыла глаза, позволив трясине принимать ее. И в этой капитуляции, в этом отказе от борьбы, она вдруг почувствовала нечто новое.

Сначала это было просто ощущение. Не звук, не образ. Присутствие. Огромное, древнее, непостижимое. Оно было повсюду — в воде, в воздухе, в самой грязи, что сжимала ее тело. Оно было болотом, а болото было им.

Потом в ее разум, преодолевая барьеры плоти и сознания, хлынули чувства. Не ее собственные. Чужие. Бесконечная, вековая тоска. Скука, простирающаяся на столетия. Одиночество, такое полное и абсолютное, что по сравнению с ним ее собственная покинутость казалась детским лепетом.