Невеста княжича
Шрифт:
«Странный он, то дочкой называет, то нос воротит», – посетовала Влада.
Часть княжеской свиты двинулась вслед за владыкой, и сердце девицы захолонуло. Матушка быстро подошла к дочери, коснулась губами белых рук. Влада склонилась и поцеловала мать в щёки, хотелось много чего сказать, но слёзы душили горло. Подивилась только Влада, что матушка её стойкая не проронила не слезинки. Наверное, чтобы дочку не огорчать…
Владислава моргнула, стряхивая слёзы, и тронула пятками гнедую, та послушно потрусила за Князем. Следом двинулись Млада и Квета, ставшие Владе попутчицами. Девке-то одной среди рати находиться не пристало. Пусть даже и сам батюшка рядом, но Владе он совершенно чужой. Вереницу завершали остальные воины.
Сердце Владиславы ёкнуло, когда до её ушей донеслись голоса. Это калогостовцы затянули песнь. Влада обернулась и замерла, белое море двинулась по тропе к мосту, среди них и зелёное платье матушки мелькнуло, но быстро затерялось. Пели девки, старики, дети и юноши, чьи голоса крепки, проникновенны, и вся она, Влада, от их голосов покрылась мурашками. Помахав рукой, она отвернулась, слушая удаляющийся напев.
У ворот береза стояла,
Ворота ветками застлала,
Туда Владушка въезжала
И верх той березы сломала.
Стой, моя березонька,
Стой теперь без верху.
Живи, моя матушка,
Теперь без меня…
Стихала обрядовая песня.
Не думала Влада, что так стремительно и скоро покинет Калогост, острог родной. А в жизни-то оно вон как случается, круто повернула её стёжка, тонка нить Судьбы, что Макошью соткана. Тонка да хрупка, в один миг может оборваться. И сжималось сердце Влады, и всё смотрела она, оглядываясь на берег родной, что медленно уплывал вдаль, пока не исчез совсем.
Глава 3. Изба отшельницы
Проклят день,
В кой пришёл мой тать!
Пала тень
На вод лазоревую гладь…
Alkonost (муз. Группа)
– Проклятье! – выругался Мирослав.
«Оно и есть проклятие…» – горько усмехнулся княжич. Самое что есть – чёрное, колдовское, страшное.
Кровь, что бежала из раны, залила порты и уже третий рушник, который хоть выжимай, остальные, мокрые, валялись на лавке вместе с рубахой княжича.
– Мирослав Святославович, не останавливается кровь-то, – глаза Твердоша наполнились страхом. Истинным страхом – узкое с впалыми щеками и покрытое кудрявою русой бородой лицо побелело, словно не Мирослав терял кровь, а Твердош. – Что делать? Порез пустяковый, а кровищи погляди сколько, так и вытечет кровь-то вся!
Твердош собрал рушник, отёр руку Мирослава, им же промокнул на полу лужи, промыл в ушате с водой, и та вмиг стала красно-бурой. Затем холоп выжал полотно дрожащими руками, расправил ставший серым рушник и постелил на лавке под рукой княжича.
– Не говори ерунды, принеси лучше ещё тряпок, перевязать нечем, – велел спокойно Мирослав, сильнее стягивая на плече кожаный пояс.
Клетушка поплыла и потемнела. Мирослав почувствовал, как накатывает слабость, а силы оставляют его медленно, и вот начали неметь пальцы на ногах, стало покалывать кожу, а уж про раненную руку и говорить нечего. Её Мирослав не ощущал давно, и от этого становилось не по себе.
Княжич привалился на стену спиной и закрыл глаза. Впрочем, страха он тоже не испытывал, и непонятно, почему. То ли от потери крови растворились чувства его, то ли не страшна ему смерть. Больше всего княжич опасался, что потеряет сознание и свалится на пол прямо у ног холопа.
«Почему не останавливается кровь? Боги, за что? Неужели не вступитесь, не развеете чары колдовские? Сукина ведьма. Это всё она… Да и из-за чего? Из-за пустяка ведь! Ну, побаловал с девкой её малость, и что? Не снасильничал же, сама на руки прыгнула, сама на ухо слова ласковые шептала, хорошо же было ей… да и после еле прогнал с порога девку. Уходить не хотела, всё на шее висла, мурлыкала слова нежные. Так за что меня проклинать? Что под венец её не взял?!»
А материнское проклятие – оно самое сильное, и избавиться от него невозможно. Только смерь и освободит душу от муки. Прокляла ведунья Мирослава до самого последнего колена, и если будут наследники, то и на них падёт чёрное наказание…
«Жаба! Найти бы мне её да придушить. Дай только выкарабкаюсь, всё равно отыщу, к колдунам пойду, жертвы кровавые принесу, но найду!» – сокрушался Мирослав от бессилия.
Нет, он ещё не отчаялся, но находился на грани, ещё немного – и пойдёт он искать ведунью не для того, чтобы задушить её, а чтобы прощение вымаливать, спину гнуть, ибо ни на что Мирослав вскорости не способен будет.
Княжич усмехнулся, а потом предался горестным думам своим. А ведь он сначала посмеялся над словами проклятия ведуньи, когда та пришла на порог его. Посмеялся зло, прямо в лицо, а теперь весь круглогод Мирослава изводит жестокое наказание. Княжич долго искал ведунью и дочь её, блудницу бесстыжую. Искал, да не нашёл, все чащобы прорыскал, лощины да пещеры. Нет их, будто сгинули они. Ни один волхв, ни один прорицатель Ветходольного леса не увидели следов проклятых ведьм. И волхвы советовали княжичу забыть про ведунью, не искать её, силы свои не тратить понапрасну, ибо всё одно, хорошего мало, не снимет проклятие и прощение её. Слово, оно же не воробей… Уж какие обряды с княжичем не проводили, каких молитв не пели, какие заговоры не читали, каким богам не подносили дары, какие травы не испивал он, да только не ушло проклятие, не сжёг огонь, не утопила и вода. И казалось, что всё, вот она, Мара с чашей смертной, у порога, ждать только осталось, когда постучит. Но в княжество пришёл странник мудрый. Он-то и поведал Мирославу, как ему, княжичу, обхитрить смерть. Сказывал он, что есть далеко на севере один древний род русалий, от которого рождаются девицы с даром редкостным. Обавницами их нарекли люди, потому как любого они могли зачаровать, любого обольстить, обхитрить, заманить, и не только рать целую, но и тучи взглядом одним лишь растворить, ненастье отвести и беду лихую. А проклятие извести да силы злые по ветру развеять – пустяк для них. В чистоте и целомудрии сила дев этих. Но то возможно, если только полюбит дева княжича проклятого.
Святослав, отец, тут же разослал сватов по всем здешним княжествам. Гонцов отправил во все дальние веси, дабы отыскать деву редкостную, невесту-обавницу для сына своего младшего. Вот и нашёл, из глухомани дремучей, а заплатил как за царицу, пуд золота, ибо батюшка обавницы никто иной как князь Саркилский. Будевой поначалу ни за что не соглашался дочку свою признавать, княжной её делать, с другими дочерями славу делить, потому как та внебрачная, рождённая по лихой молодости от девки простой, Омелицы. Вот и пришлось заплатить за сына своего любимого большой залог свадебный. Для кровинки ничего не жалко ему, запроси князь Будевой княжество целое – и то отдал бы отец. Больно видеть Святославу, как сын его с каждым днём чахнет на глазах и тает, будто льдинка по весне. И недаром тревожится, за всё это время Мирослав сильно похудел, что глаза одни серые и остались.
Но что-то холоп притих…
Мирослав приоткрыл ресницы. Твердош стоял на прежнем месте, подле княжича и пялился такими же напуганными голубыми простодушными глазами, какие, впрочем, и должны быть у холопа. Мирослав застонал.
«И какой леший меня заставил взять этого растопчу9 с собой!?» – посетовал он про себя. А всё потому, что если бы Дарён узнал, что его младший братец собрался в лес, то ни за что не пустил бы его, вот и попался под руку Твердош, и Мирослав взял его разве только веселья ради.
– Ты ещё здесь. Я тебе что сказал! Живо, тряпьё неси! – рявкнул княжич, так резко подавшись вперёд, что Твердош вздрогнул и отпрянул, развернулся и побежал в соседнюю клеть, бубня ругательства, досадуя, вспоминая чью-то мать, выкрикнул:
– Да нету больше тряпья, княжич! Нету! Всё кончилося.
– На улице, на верёвке весит, балован!
Гулкие шаги, доносившиеся из горницы, оборвались, и в клети воцарилась тишина.
Мирослав посмотрел на плечо. Из распоротой раны непрерывно сочилась кровь, бурые ручейки стекали по предплечью, локтю, запястью на промокший рушник, тот больше не впитывал влагу, и лужи тёмной крови растекались по лавке, капали на пол. Действительно, Твердош прав, царапина пустяковая, а кровоточит так, будто мечом насквозь проткнули.