Чтение онлайн

— Не говори глупостей, Обри, — произнес маркиз, — тебе ведь нравится работать на меня, не так ли?

— Да, милорд, — хриплым голосом ответил Беркетт.

— Тогда зачем позволять роковой красоте женщины уничтожать тебя?

— Я… я… и речи быть не может, чтобы я сокрушался из-за этого, милорд, — тихо проговорил Обри. — Я… и не мечтаю о миледи.

— А как же твоя безумная любовь к ней?

Юноша опустил голову.

— Если вы называете это так…

— Ну а как же еще?

— Умоляю, дайте мне отставку, милорд.

— Не раньше, чем я скажу тебе кое-что. Послушай, Обри… миледи прекрасно знает о твоих чувствах к ней. Возможно, это не волнует ее. Не знаю. Она держит свои мысли при себе и в отличие от других представительниц ее пола сохраняет полный контроль над своими эмоциями. Вне всяких сомнений, даже если к ней вернется ее былая любовь, она найдет способ обуздать это чувство. И ты тоже должен научиться сдерживаться, мой мальчик.

— Я изо всех сил пытаюсь сдерживать мои чувства, милорд. И уверен, что вы просто случайно догадались о моей несчастной привязанности к миледи Елене. Я, разумеется, не заслуживаю ее внимания.

Маркиз сухо рассмеялся. Он с ног до головы оглядел секретаря.

— Разве представительница прекрасного пола может не заметить, когда красивый молодой человек вздыхает при ее появлении и жалобно стонет, когда она уходит?

— Умоляю, простите меня, милорд, если я каким-то образом обнаружил свои чувства, — произнес молодой человек, наконец собравшись с духом.

Маркиз снова рассмеялся.

— Сходи-ка лучше принеси подогретого вина со специями. Сегодня адский холод. Да забудь о своих тревогах или помалкивай о них. Занимайся лучше своей работой.

— Да, милорд, — со сдержанным выражением лица проговорил молодой человек и положил на стол хозяину какую-то бумагу. Люсьен взглянул на нее, подняв брови, кивнул, а затем снова склонился над письменным столом.

Тут тишину нарушил звук властного грудного голоса:

— Вы здесь, Люсьен?

Маркиз, изогнув бровь, бросил взгляд на секретаря и откликнулся:

— Заходи, дорогая.

Обри, не в силах двинуться с места, застыл, словно статуя, возле стола. Он был рассудительным молодым человеком и впервые влюбился так страстно и безнадежно — влюбился в протеже своего хозяина. Он пытался не выказывать своих чувств, особенно перед хладнокровным и проницательным джентльменом, которому служил. Но хозяин раскусил его.

Тяжелая резная дверь красного дерева отворилась, и в кабинет вошла Фауна, известная теперь как Елена.

Она была ослепительна: стройная, изящная, одетая в великолепный костюм для верховой езды зеленого бутылочного цвета, украшенный кружевами по рукавам и воротнику. Ее голову венчала шапка из медвежьего меха, которая не скрывала великолепных волос, золотистым потоком ниспадающих на плечи. От мороза щеки девушки порозовели. Когда она появилась в кабинете, сдергивая желтые перчатки-краги и держа под мышкой кнут, Люсьен де Шартелье в который раз испытал, глядя на нее, чувство гордости. Так человек восхищается своим собственным творением. И действительно, он вправе был гордиться этой светской и царственной молодой женщиной опьяняющей красоты, так изящно ступающей по кабинету. Ее прелестные ушки украшали жемчужные серьги, на груди сверкала брошь с крупным бриллиантом. Она положила Люсьену на плечо руку, унизанную драгоценными браслетами и кольцами.

— Превосходная прогулка верхом! — воскликнула она. — Но я не смогла кататься долго. Дорога очень тяжелая. Серпантин [42] весь покрылся льдом. Народ катается на коньках.

Де Шартелье кивнул и улыбнулся своей холодной загадочной улыбкой. Его позабавило, что она произнесла слово «народ» как аристократка, наблюдающая за увеселениями простолюдинов. Также его забавляло, с каким равнодушием она ответила кивком на приветствие секретаря, который тут же покраснел и отвел взгляд. Люсьен подумал, что теперь Обри полностью потеряет способность наблюдать и анализировать страсти других людей, ибо поглощен собственными.

«Какой долгий путь пришлось проделать этой девочке-невольнице», — продолжал размышлять он, разглядывая свое magnum opus [43] . В этой прекрасной женщине не осталось ни следа от той робкой, приниженной рабыни, которую он приобрел когда-то. В двадцать лет Елена достигла расцвета своей красоты. К тому же она была теперь превосходно образованна. Маркиз получал бесконечное удовлетворение оттого, что она свободно владеет французским, итальянским и немецким; ее знания восхищали; она умела играть на клавикордах и арфе, божественно пела. А ее танцевальное искусство превосходило мастерство любой светской дамы. Его ученица, как он и предвидел, почти достигла той стадии, когда она смогла бы превзойти своего учителя. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем их длительные дебаты и дискуссии и то, как ее подвижный, натренированный ум был способен блистательно и мастерски следовать в любом направлении. Ее тяга к знаниям казалась ненасытной, а искусное их применение — бесконечно талантливым. Если он дал слово обучать ее, то она, в свою очередь, обещала учиться не покладая рук. И она демонстрировала неослабевающее усердие во всем. Его беспредельно радовало ее неутомимое трудолюбие. Такова была Елена-ученица. А что касалось Елены-женщины, этого создания из плоти и крови, с жаркими первобытными страстями и истомившимся сердцем, то она научилась владеть собой и обуздывать свои самые пылкие чувства. Иногда бывали минуты, когда даже Люсьен не мог постичь, что скрывалось под этой гладкой невозмутимой поверхностью и сколько еще времени она сможет оставаться равнодушной к радостям плоти. Теперь Фауна никогда не упоминала о прошлом. Она ни разу не произнесла имени Гарри Роддни с тех пор, как стала жить у маркиза. И только в одном был уверен Люсьен — что любой мужчина в попытке побудить Елену к мимолетной чувственной любви жестоко просчитается. Ибо больше никогда никто не сможет подчинить ее себе. В ней не было прежней слабости и покорности. Теперь она являла собой олицетворение могучей силы воли, и если в ней и кипели страсти, то они находились под самым строгим контролем. Эту невольницу больше нельзя было заточить в рабство, ее послушание и верность по отношению к своему учителю не были порождением страха, ибо она теперь не боялась ни его, ни вообще какого-либо живого существа на всем свете. Он научил ее, храбрую от природы, стрелять, фехтовать и ездить верхом, как мальчишка. И она покорно подчинялась его приказам лишь потому, что сама желала этого. Маркиз находил ее самым обаятельным собеседником, товарищем, равно как и самой способной ученицей. Он ожидал, что желаемой наградой для нее станет тот день, когда он разрешит ей, если она того захочет, составить себе компанию из молодых людей.

— Для меня самое большое удовольствие — это видеть твою красоту и наблюдать, как она расцветает все пышнее, — как-то сказал Люсьен. — Однако ты молода и уже познала любовь. Это естественно — желать любви. Будет ли у тебя возлюбленный? Наверное, я стану завидовать, но не ревновать. Ревнуют только дураки. Ревность — самое бесплодное и безрезультатное чувство. И, как когда-то заметил Вильям Шекспир, губительное. Я не буду ревновать, но надеюсь, что ты найдешь мужчину, достойного твоего внимания.

Она сильно побледнела, и гордое презрение зажглось в ее взгляде, которому он научил ее для подобных случаев. Маркиз понял, что она вновь вспомнила о Гарри Роддни, но не показала вида. Она лишь сказала:

— Мне очень хорошо с вами. Если вам больше не нужна возлюбленная, то и я не стану любовницей ни одного мужчины на свете.

— Но все же есть многие, кто посматривает на тебя со сладострастием, — напомнил он.

Он намекал на друзей и знакомых, посетивших Бастилию в последние несколько лет. Никто из них не принадлежал к обществу, в котором вращались Памфри. У маркиза гостили самые маститые ученые джентльмены с Континента; из Дании и Швеции, где в молодости Люсьен завел много очень интересных и полезных знакомств, а также со Среднего Востока и из Америки. Ученые, коллекционеры произведений искусства, музыканты и композиторы, художники и литераторы. Вот таких людей принимал у себя маркиз в период обучения Елены. И всякий раз, когда она присоединялась к их обществу, они поражались не только ее красоте, но и эрудиции, и тому, как активно участвовала она в их разнообразных диспутах. К тому же маркиз познакомил ее с оккультными учениями, открыв в ней некоторую склонность к мистицизму. Долгие часы Фауна проводила в библиотеке. Все его книги были доступны для нее. Впрочем, несмотря на насыщенную программу обучения, он никогда не позволял девушке перегружаться сверх меры. В маске или под вуалью, он вывозил ее в Лондон в Оперу или театр. Обри потом сообщал, что весь Лондон жужжал, как потревоженный улей, строя предположения о личности прекрасной незнакомки, сверкающей бриллиантами, которая всегда сидела рядом с маркизом. Ходили слухи, что у маркиза де Шартелье есть любовница, которой он исключительно верен. Но ни одна живая душа не знала ее имени и никто не высказывал никаких догадок по поводу того, откуда появилась эта особа.

Маркиза каждый раз радовала реакция Елены на развлечения. Также он приучал ее мыслить философскими категориями, хотя и не забывал касаться эротических тем. А поскольку она научилась контролировать свои чувства так же, как и мысли, он воспитывал в ней умение выявлять каждую грань своей чувствительной натуры, чтобы потом анализировать ее хладнокровно и безжалостно. И сейчас временами Фауна восхищала его своей способностью держать себя в руках, а также искренним презрением к лицемерию и ханжеству или к обычной женской алогичности.

Он с сардонической усмешкой наблюдал за мужчинами, которые, знакомясь и беседуя с ней, дрожали от ее прикосновения и беззаботного безразличия к их порывам. Однажды молодой человек из Копенгагена привез в Бастилию редкую картину — маркиз очень хотел приобрести ее для своей коллекции. Молодой ценитель искусств остался в Бастилии на ночь. Маркиз довольно рано удалился, оставив его с Фауной наедине. Ночью его разбудил стук копыт во дворе. Затем в спальню вошла Елена и сообщила Люсьену, что выгнала молодого человека из дома.