Чтение онлайн

Кровь прилила к щекам Елены. Она стремительно вскочила на ноги, глаза ее сверкали, зубы стучали.

— Будет то, чему суждено сбыться. Клянусь, что я намереваюсь убить его.

— Вот теперь я вижу перед собой мою Елену, и меня это радует гораздо больше, — произнес маркиз. — Возможно, тебе станет намного легче, если ты уберешь его со своей дороги.

— Да, — решительно проговорила она сквозь зубы.

— Ну, и каковы твои планы?

Она рассказала. Он кивнул и произнес:

— Превосходно! Просто превосходно! Да будет так. И пусть мне больше никогда не приходит в голову, что я женился не на той женщине, которая мне нужна, — сардонически добавил он.

Призрачная печальная улыбка появилась на ее губах.

— Вы всегда делились со мной вашей силой. Поверьте же мне еще раз, и я не потерплю поражения, Люсьен.

— Ты устала, милая. Пойди отдохни.

— Всю эту неделю до моей встречи с Гарри я не желаю устраивать никаких светских приемов, — проговорила она тихо. — Мне бы очень хотелось провести эту неделю возле вас, занимаясь вместе с вами науками.

— Это было бы неплохо, — сказал Люсьен. — Раз ты очистила свой организм от яда и полностью управляешь собой, то я с радостью поделюсь с тобой новостью.

— Какой же?

— Я списался с молодым Байроном. Его интересует одна книга из моей библиотеки, и он заедет к нам в гости.

— С нетерпением буду ожидать этого, — неуверенно проговорила она.

Недавно весь Лондон заговорил о лорде Джордже Гордоне Байроне. Несмотря на изуродованную ногу и хромоту, он был удивительно красив и обладал исключительным поэтическим талантом. Примерно год назад Люсьен подарил Елене новую книгу стихов Байрона, которая распространялась только в узком кругу. Люсьен был одним из немногих обладателей экземпляра стихотворения «К Мэри», считавшегося слишком непристойным для широкой публикации. Елена знала, что Люсьен высокого мнения о Байроне.

— Этот молодой поэт имеет огромный успех у женщин, дорогая, и, возможно, он заинтересует тебя, — добавил маркиз.

— Он — возможно, — кивнула Елена.

Маркиз прищурился. Он испытывал страшную головную боль. И думал о том, как долго ему осталось жить. Внезапно он ощутил такую слабость, что ему не хотелось общаться даже со своей молодой очаровательной женой.

— Иди-ка спать, моя дорогая, и задерни у меня портьеры. Слишком много солнца… — сказал он устало.

Она задернула тяжелые бархатные занавеси и, прошептав: «Спокойной ночи и доброго утра», грациозной воздушной походкой удалилась из спальни маркиза.

Маркиз оставался в постели почти всю неделю. Как и можно было ожидать от переменчивого английского климата, погода изменилась, стало намного холоднее. Проливные дожди и порывистый ветер царили на улицах Лондона, сотрясая распускающиеся деревья.

Люсьену все время было холодно. В его спальне постоянно пылал камин, и в комнате установилась такая жара, что Елена задыхалась, но это не мешало ей весь день находиться подле постели больного мужа. Она читала ему вслух и вместе с ним трудилась над древним папирусом, присланным из Верхнего Египта после последних раскопок. Люсьен переводил папирус с арабского на английский.

Елена больше не обсуждала с мужем свои личные дела, она выглядела бледной и напряженной, а маркиз делал вид, что ничего не замечает.

Казалось, эффект недавнего приема мало занимал ее. Тем временем ведущие газеты были заполнены лестными откликами, от всех гостей приходили благодарственные письма, а из самых знаменитых домов Лондона госпоже маркизе одно за другим последовали приглашения. Она приказала Обри отвечать на них отказом. Все, кто приезжал с визитом — в основном это был нескончаемый поток поклонников, страстно желающих возобновить знакомство с ней, — отсылались восвояси. Это также было поручено секретарю, который учтиво сообщал, что мадам больше не устраивает званых приемов до начала мая.

Генриетта Хамптон прислала письмо с бурным выражением извинений в роскошном букете цветов. Елена с презрительной усмешкой разорвала письмо Генриетты на мелкие кусочки, а цветы отослала в помещение для служанок. Великая Генриетта приносила свои извинения Фауне — это было забавно! Елена не ответила на письмо.

Сам принц прислал огромную корзину роз из королевского дворца вместе с запиской, написанной собственноручно; такая высокая честь заставила бы учащенно биться от радости и гордости сердце любой светской дамы. Но когда Обри поставил позолоченную корзину с розами к ногам Елены и она увидела подпись принца, ее это не тронуло. Она думала о другом: сможет ли она вообще от чего-нибудь взволноваться, не считая того случая, когда речь шла о Гарри и о том, что произойдет по окончании этой недели. Она чувствовала себя так, словно все ее жизненные дороги вели к этому единственному зловещему пункту. Она, казалось, управляла и своей собственной, и его судьбой и в то же время двигалась вместе с ним навстречу неумолимому року. Фауна, Елена, кто бы она ни была, стала просто инструментом судьбы.

Эта неделя, которую она проводила, уединившись от всего мира, была отдана напряженному ожиданию решающего момента. Ее обуревали ужасные мысли, когда она оставалась наедине с собой. И едва сдерживаемые, затаенные бурные чувства были готовы вырваться из своих оков.

Она продолжала получать сотни подарков и официальных посланий от надеющихся на ее благосклонность кавалеров, с которыми она танцевала, беседовала и кого одаривала улыбкой в ту ночь на балу. Газеты тех дней в своих статьях называли ее не иначе, как Прекрасной Еленой. Началось повсеместное подражание фасону ее платья, ее прическе. Она стала законодательницей моды, королевой красоты и даже жрицей культуры и остроумия. Она читала все эти напыщенные отзывы Люсьену, и они вместе смеялись над ними.

— Если бы они знали, кем я была! — говорила Елена.

— Было бы очень забавно рассказать им все, но не раньше, чем ты окончательно упрочишь свое положение в обществе, — заметил Люсьен.

Невольница Фауна почувствовала себя отмщенной, когда де Шартелье узнали, что леди Хамптон оставил муж, а спустя двое суток Генриетту обнаружили в постели мертвой после чрезмерной дозы веронала.

Люсьен первый прочитал об этом самоубийстве, затем хмыкнул и протянул газету жене.

— Вот так. Твои враги гибнут один за другим, дорогая, — тихо произнес он.

Елена кивнула. Известие о страшном конце Генриетты совсем не тронуло ее. Она подошла к окну и, глядя на серый дождь, моросящий над Пиккадилли, молчала. Старик, лежащий в постели, наблюдал за ней, понимая, что она думает не о Генриетте, а о своем заклятом враге — и предателе — Гарри и о приближении дня возмездия. Сейчас Люсьен был совершенно уверен, что ему не надо больше беспокоиться за жену, ибо она уже достаточно сильна для того, чтобы с достоинством и бесстрашием довести задуманное до конца.

Ближе к середине недели Люсьен сделал усилие, чтобы встать с постели, ибо почувствовал, что иначе просто умрет. Раздираемый жестоким кашлем, он под присмотром обеспокоенного доктора Суренна бродил по нескончаемым, продуваемым насквозь коридорам и огромным комнатам особняка, пристально рассматривая каждое из своих сокровищ, словно видел их в последний раз. Он подолгу сидел напротив огромного аквариума с красивыми редкими рыбками, наблюдая за ними и кормя их, до тех пор, пока не засыпал и слуги не относили его обратно в постель. Когда Елена смотрела на его увядшее, посеревшее лицо и похожее на скелет тело, закутанное в меховой халат, она совершенно ясно осознавала, что перед ней умирающий. Он не слушал ее предостережений и лишь принимал немного опиатов, прописанных доктором. Маркиз решил испить последние капли из чаши жизни и остаться верным своей философии — презирать боль и слабость, не обращая внимания на саму смерть, крадущуюся за ним по пятам по огромному дому, голодную, жаждущую и страшную среди всей этой роскоши и красоты. Люсьен ощущал ее постоянное присутствие и всякий раз, пробуждаясь к новому дню, чувствуя, что еще дышит, лишь посмеивался над сумрачной упрямой костлявой фигурой, зловеще склонившейся над ним.