Чтение онлайн

— Ты кто?

— Старший центурион преторианской гвардии.

Мужчина вздрогнул и на мгновение его взор затуманился, но тут же снова стал холодным и ясным:

— Может, отпустишь цепь тогда? Или ты продалась сирийцам?

— Сирийцы на дне моря.

— Вот как? И кто им помог?

— Мы. Все. А ты кто такой? — поинтересовалась она. Но цепь выпустила, потому что все равно было бессмысленно надеяться удержать такого гиганта за одну руку. Если бы он захотел, то уже давно бы мог бы ее отбросить в сторону — Гайя прекрасно чувствовала, что он рассматривает ее, как мелкую козявку. Впрочем, рядом с ним, высоким, широкоплечим, сложенным из одних только натренированных мускулов, она и правда выглядела хрупким подростком.

Мужчина перевел взгляд на ее доспехи — и снова как будто обжегся, провел рукой по коротким, пепельно-белым волосам.

— Я должен тебе сказать… — его голос, с легкой хрипотцой, мужественный и выразительный, звучал слегка неуверенно. — именно тебе… Что-то очень важное…

— Я слушаю, — она заглянула ему в глаза, стараясь говорить как можно мягче.

— Не помню… Цербер и все приспешники Аида, — мужчина с такой силой ударил в деревянную переборку кулаком, на запястье которого болтался обрывок цепи, прикрепленной к широкому наручнику, что две доски проломились.

— Эй, — остановила его Гайя. — Хорошо, не борт проломил.

Он с досадой глянул на нее…

Женщина, да еще такая потрясающе красивая. Ошибка первого мгновения, когда он принял ее за молодого новобранца, тут же сошла на нет. Такой гордой осанки, такого пронзительного взглда не бывает у юнцов.

Да и голос ее — негромкий, но бархатистый, обволакивающий, ласкающий и манящий, никак не вязался с доспехами, украшенными на груди знаками отличия старшего центуриона. Он не настолько давно покинул рим и не настолько выжил из ума, чтобы не понимать, кто перед ним. Но вот почему все это было так ему знакомо? Почему вид этой хрупкой девушки в боевых доспехах так подталкивал его что-то сказать ей?

Он мучително размышлял, чувствуя, как поднимается по затылку снова разламывающая и нудная боль, от которой его не смогли избавить знахари египетских пустынных кочевников.

— Как ты оказался именно здесь? Ты такой огромный, что даже странно, что не посадили на весла.

— Им виднее.

— Ты наказан?

— А сама как думаешь?

— Но ты не избит. Значит, у них был резон не портить тебе шкуру.

— Продавать везли.

— Кому? В лудус? Но ты же очень чисто по-латыни говоришь. Ты римлянин?

Он кивнул неопределенно. Да и что сказать ей? Он уже и забыл, как мальчишкой бегал босыми ногами по нагретым камням бесконечных лестниц и взвозов родного города. Он помнил себя и молодым солдатом — совсем зеленым, со сбитыми ногами и ноющими от тяжести доспехов и груза плечами.

Что-то попытались еше на привале легиона сказать его товарищи про мать, которая, мол, не погнушалась переспать с каким-нибудь гладиатором или вольноотпущенником-охранником. И он ринулся в драку не оглядываясь — и, наверное, убил бы голыми руками, если бы не растащившие их взрослые легионеры. У хмурого от усталости врача оказались все четверо — он и его обидчики. Пока заживали рассеченные лица и сломанные ребра, они успели сдружиться… Мужчина вздохнул — он прекрасно помнил, что из их неразлучной четверки жив только он… В своих несущихся воспоминаниях он шел военными лорогами, теряя друзей и приобретая ярость воина.

Помнил, как учился говорить с незнакомым выговором, целые дни проводя с высокими, светловолосыми пленниками из далеких сесерных стран, расположенных еще дальше Альбиона, за землями пиктов и бриттов. И оказался в жаркой и лживой стране, уставленной треугольниками молчаливых пирамид — в длинных кожаных штанах и плаще из волчьего меха, с отросшими ниже лопаток волосами, которые, по мнению его командиров, были совершенно такими же, как у северных варваров.

А вот дальше… Что он там делал? С чужим именем, чужой жизнью. Торговал оружием, украшениями — это ли занятие для воина. Что же заставляло?

А после — жестокая, унизительная в своей беспомощности боль, терзающая его спину, грудь, плечи, налипший на открытые раны песок. Пропахшая верблюжьей мочой кибитка. Верблюжье молоко у рта, и он тянется за этим бурдюком, пытаясь сделать хоть один глоток разбитыми губами. И мучительная не менее, чем физическая боль, мысль — а что он не успел? Что-то важное. Но что?

Это «что-то» заставило его, как только ноги начали держать, уйти через пустыню — вперед, туда, куда его гнала мысль о чем-то незавершенном.

И вот он здесь, на триреме, стоит перед юной красавицей в доспехах старшего центуриона. Она острижена… Он снова провел рукой по отросшим волосам — длинные казались ему чужими, как и штаны, и он был даже рад, когда кочевники обрили его наголо, чтобы добраться до страшных ран на его голове, скрытых сейчас под оставшимися все такими же густымии волосами. «Неужели девчонка тоже валялась вот так, с окровавленной головой, не в силах подняться, чтобы отлить не под себя, захлебываясь собственной рвотой? Да что же ты, Арес, творишь, если таких девчонок посылаешь под вражеские мечи… Но вроде волосы-то у нее ровно лежат, шрамов особых не видно на голове. Хотя брови-то надсечены. И не раз» — он цепко оглядывал девушку, собираясь с мыслями.

— Идем наверх, — махнула она ему головой. — Цепи снимем. Ключи мы захватили. А не подойдут, я и так раскрою, наконечником стрелы или ножом. Пошли.

Он стоял соляным столбом, не в силах заставить себя пошевелиться — не хотел, чтобы она почувствовала зловоние, исходящее от его много дней немытого тела, насквозь пропотевшего в узкой каморке на самом носу триремы, прогревающимся на палящем солнце подобно метрету с вином, выставленным перебраживаться в уксус. Он знал, что весь загажен, потому что руки были скованы так, что он не мог дотянуться до укромных мест своего тела — и вот только тут и оценил традицию держать гребцов и прочих пленников на кораблях полностью обнаженными. Щетина, которой он зарос, раздражала его не меньше — все же годы службы в римской армии приучили его к определенному порядку.

Гайя взглянула на мужчину еще раз — и все поняла. Ей не надо было растолковывать его страдания — помнила и Рагнара, выброшенного из карцера и обмывающегося у водоразборника.

— Знаешь, все отмывается. Думаешь, остальные выглядели лучше? В конце концов, и я могла бы оказаться на их месте.

Он с благодарностью взглянул в ее понимаюшие глаза, поразившие его своими кошачьими переливами в полутьме трюма.

— Как тебя звать? — она шла впереди узким коридором, перешагивая через ребра корабля и шлепая по лужам.

— Кэмиллус. Можно просто Кэм.

— Откуда? Ты так и не сказал.

— Родом из Рима. Про выговор ты права. А вот так? — и он произнес крайнюю фразу так, что Гайя явственно услышала Рагнара.

— Британия? Что-то северное. У нас есть оттуда парень в когорте. Ты там воевал? Или мать оттуда? Отец?

Кэм молчал, и она обернулась, снова встретившись с его светло-синими глазами. Они вышли уже на свет, и тут Гайя увидела, что его волосы не просто светлы — они были абсолютно седыми.