Невеста смерти
Шрифт:
Она прошла к фонтану и опустила туда кончики пальцев, чтобы их свело от студеной водопроводной воды и хоть немного заглушило боль, которую ей причиняли слова за спиной. Про нее уже забыли — или не хотели болтать языками про императора, что было неизбежно, раз уж взялись обсуждать пикантные истории трибуна Флавии, обласканной императором всеми способами. И все снова обернулись к Марсу и Луцилле:
— Достойный выбор достойного воина! Она такая красавица!
А за их спинами и в отдалении шептали:
— Да и он ничего, если только под туникой не изрублен.
— Изрублен! И это самое место.
— Да?!
— Отрублено, как есть! Гладко, как бочок амфоры!
— Постой, а ты-то откуда знаешь, почтенный Клавдий?!
— Да при чем тут Клавдий! Ты лучше скажи, а как он управляется? Луцилла не из тех, кто свое упустит!
— А он языком!
Зато вслух звучали поздравления и вопросы о том, когда назначена свадьба. Марс слушал вполуха, увидев, как наконец-то появилась в атриуме Гайя, о которой он уже начал волноваться так, что даже тихо поинтересовался у стоявших на посту ребят, которые так же незаметно, одними губами ответили, что до обеда точно была в лагере, а дальше они в караул сюда ушли.
Марс слышал то, что говорили в зале — и верил, и не верил. Ночь она провела, командуя операцией по зачистке виллы, а если ребята не обманывают и не прикрываю ее, то день в лагере. Но оставалось же и время от обеда до ужина… Но он знал, как отдается Гайя тренировкам и службе, и если она оставалась в лагерь, то сил у нее могло после хватить только на ванну, а где уж там принимать императора… Его мозг был готов взорваться, и только билась в голове одна фраза, услышанная им от кого-то при появлении Гайи, и осознанная им, прочувствованная до мелочей: «Императорам не отказывают».
Он ловил взглядом ее глаза — хотел хотя бы взглядом попытаться передать свою любовь и сочувствие. Но его вниманием настойчиво пыталась завладеть немолодая пара — оба улыбчивые, полные, в белых одеждах, украшенные неимоверным количеством золота так, что марс подумал, что им и нельзя быть не такими дородными. Иначе просто рухнут под тяжестью навешанных украшений.
— Доблестный старший центурион! Марс! — женщина протянула к нему пухлые, белые, ухоженные руки, на каждом пальце которых красовались крупные кольца хорошей работы. — Милый мальчик! Мы ведь знали еще и твоего отца! Ну весь в него! Ах, ты, лапочка какой вырос! И девочку себе какую хорошенькую сумел найти! Давай, женись скорее, пока она не убежала! Да, милая моя Луцилла? Ты же у нас проворная?
Толстуха заморочила ему голову своей болтовней и сверканием золота, и он вежливо отрешенно кивнул в ответ на очередной всплеск ее поздравлений в приближающейся свадьбой.
Гайя слышала радостные визги толстухи, активно призывающей всех собравшихся разделить ее восторги — и словно снова тот нож под лопатку. Но на этот раз лезвие прошло таки через сердце.
Она не упала — только побледнела окончательно, отчего каждый штрих умело положенной краски стал отчетливым, как на тонкой и яркой фреске, сделанной по белоснежной штукатурке.
Он вздрогнул, поняв, что и Гайя услышала эти слова о свадьбе, которые и он-то пропустил мимо ушей, наблюдая, как ее приобнимает за плечи император.
Гайя негромко ответила Октавиану, который подошел к ней вроде бы с вопросом о самочувствии, а затем, приобняв за плечи, вполне деловым тоном поинтересовался, что именно вчера удалось выяснить:
— Я хочу знать все, раз уж я по сути выполнял тут твои приказы, трибун Флавия.
Она вскинула на него глаза:
— Я никогда не посмела бы отдать приказание светлейшему августу. Мой долг служить императору и Риму до последнего вздоха.
— Знаю, трибун. Потому и согласился помочь тебе. В конце концов, все, что ваша когорта тут делает, она делает во славу Рима. Хотя, признаться, методы у вас жесткие. Даже для меня.
Гайя кратко пересказала Октавиану самое важное, что успели они вчера узнать, и он вздохнул с заметным облегчением.
Но вот она обернулась, поправляя сползшую с плеча шаль, и в этот момент и услышала поздравления толстухи, желающей Марсу и Луцилле отпраздновать свадьбу поскорее и повеселее, и непременно с гладиаторскими боями.
Она отсалютовала императору, получила от него разрешение идти — и пересекла зал стремительными шагами, окруженная облаком ярко-голубых одежд. Она даже не стала проходить атриум насквозь — не могла снова вынести эти взгляды и шепот в спину.
Гайя выскользнула в портик, обрамленный широкой балюстрадой с перилами, глянула вниз — дворец стоял на холме, и здесь был перепад высоты. Поэтому задний портик был выше по уровню, чем вход в атриум, да и вела же в атриум широкая и лестница в несколько пролетов, поднимающихся на холм террасами. Гайя легко вскочила на парапет, оглянулась — и спрыгнула вниз. Последнее, что она услышала — выдох зала и чей-то высокий, протяжный женский истерический визг, напоминающий крик подстреленного зайца.
Она легко спружинила на мягкой траве, расправила подол взметнувшегося ветром паллия во время ее прыжка. Она знала, что здесь стоят кони дежурного караула — на случай. Если придется посылать вестового в лагерь за подмогой. Она свистнула — и умное животное предстало перед ней, готовое скакать в преторианскую когорту.
Гайя взлетела на спину коня и подхватила поводья. Ребята, стоявшие на подъездных путях ко дворцу, беспрепятственно выпустили ее — раз трибуну Флавии надо схватить служебного коня и куда-то мчаться на нем прямо в развевающихся женских одеждах, значит, дело достаточно серьезное.
Марс обомлел — он видел голубую птицу, вспорхнувшую на парапет, видел, как спрыгивает вниз Гайя, и испугался не за ее приземление. Он знал, что на учениях они всей когортой не раз пробежали по всем ходам и выходам, и если Гайя решила прыгнуть вниз, значит, уверена, то не попадет на отвесные камни. К тому же Марс не раз видел, насколько владеет Гайя своим телом и совершенно не боится высоты, приземляясь, словно кошка, всегда на ноги.
Страшно ему стало другое — что он потеряет сейчас Гайю навсегда. Полгода назад именно так, по злому стечению рока и произошло — слухи о свадьбе, выезд, из-за которого они не сумели толком поговорить, а утром то мрачное построение, окровавленный наруч гайин в руках неразговорчивого, мрачного спекулатория Волка, о котором в когорте и то ничего толком не знали, даже имя…
Марс выпустил из рук узкую, маленькую и теплую ладошку Луциллы — и впервые в жизни нарушил приказ, провалил задание.
Он пронесся через атриум, проскакал по ступенькам, рискуя свалиться и сломать ногу в тонких, не предназначенных для подобных упражнений эпадиматах, которые надел вместо тяжелых форменных кальцей, собираясь возлежать на пиршественном ложе триклиния.
— Коня. Срочно, — выдохнул он стоящему на посту преторианцу, и вот уже он несется по ночным улицам Рима, прислушиваясь к затихающему вдали стуку копыт и молясь всем богам, чтобы это оказался именно конь Гайи.