Чтение онлайн

— Ничего необычного для нашей службы, — улыбнулся Кэм, давая ему воду так, как велела Ренита, слегка отжимая на пересохшие приоткрытые губы мокрый лоскуток. — Мы все время от времени не даем скучать нашей Рените. Так, Ренита?

Женщина что-то пробурчала, внимательно осматривая все его тело, сгибая и разгибая каждый палец на ногах и руках.

Кэм чувствовал, что Волк буквально разрывается от злости — он рухнул от укола тонкой иголки в то время, как другие сами доходили своими ногами, простреленные насквозь, как Дарий со своим плечом. Да еще и увидев Рениту, Волк окончательно обозлился — он не особенно доверял женщине-врачу не потому, что она женщина, а потому, что работала она до этого всего лишь в лудусе. И истинный римлянин и воин Волк не особенно был склонен всерьез воспринимать ни самих гладиаторов, ни их врача.

Гайя неслышно прошла в палатку и встала тоже у изголовья Волка, уже осмотренного Ренитой, растертого какой-то душистой мазью и перенесенного на постель.

Он нашел ее глазами и попросил снова:

— Добей. Это необратимо. Я едва языком ворочаю. И все… больше ничего нет…

— Вот как? — подняла бровь Гайя. — Добить? А всю работу нам? Нет, так не выйдет. Давай лечись. Неделю полежать придется. И слушайся Рениту. Она не навредит.

— Эта мышка? — прошептал Волк. — Легионных врачей у нас нет…

— Нет, — кивнула Гайя. — И мне она помогла неплохо. Так что лежи спокойно, если хочешь вернуться на службу.

— Да перестань ты паниковать раньше времени, — вмешался Кэм. — Видел я такое. И ты, кстати, в Египте этом гадостном тоже видел. И сам знаешь, что восстановишься. Так что наслаждайся отдыхом.

Они оставили Волка на попечение Рениты, которая с жаром взялась за своего нового пациента — благо, госпиталь в эти дни пустовал.

Гайе на следующий день снова пришлось вмешаться — когда она забежала проведать товарища, то застала Рениту рыдающей в одном углу, а силящегося подняться и кряхтящего от ярости Волка в другом.

— Что? Ренита, честно… — Гайя устала, допрашивая второй день подряд египетскую танцовщицу, оказавшуюся опытной жрицей Изиды, причем почти вдвое старше Гайи, чего нельзя было определить по ее внешности.

— Он отказывается есть.

— Ты лучше меня знаешь, что ему трудно жевать и глотать, — осторожно напомнила она Рените.

Та кивнула:

— Конечно. И я сварила совсем жидкую кашу. С молоком, медом и маслом. Попыталась кормить с ложки. Я всех так кормлю. Никто не отворачивался. Я не девочка, и не могла сунуть в ухо или дать кипяток какой пересоленный! — врач уже была готова взорваться и взволновано положила руки на свой слегка выпирающий под форменной туникой живот.

— Верю. Успокойся. Идем, если каша еще не остыла. Попробуй при мне.

И, как только Ренита склонилась над замершим напряженно при ее приближении Волком и произнесла:

— Ну-ка, мой хороший маленький зайчонок, открывай-ка ротик, — Гайя подскочила и выхватила ложку и котелок.

— Ренита. Иди отдохни. А мы тут сами, — она давилась от смеха. Но не хотела обидеть Волка еще и своим хохотом, да и не особо умела смеяться вслух.

Скормив Волку весь котелок, Гайя подмигнула ему:

— Пригляди тут за Ренитой. Она тяжело носит, все же возраст дает себя знать.

— Сколько ей? — Волк приподнял бровь, и Гайя улыбнулась, видя, что к нему постепенно возвращается способность управлять телом, пусть и такими воробьиными шагами.

— Двадцать восемь. Многие римлянки в ее возрасте задумываются о будущем женихе для своей дочери.

— Ты ненамного ее моложе…

— На год.

— И женихов не ищешь даже самой себе.

— Не ищу. А надо? Или напрашиваешься?

— Я развалина. И мне не свататься надо, а найти нож и попытаться надеться на него горлом.

— А для чего я тогда теряла время и кормила тебя кашей? — всплеснула руками Гайя.

— Зов материнства.

— Ты пытаешься сделать мне больно? — Гайя недоумевала, с чего это Волк, который и здоровым-то не особенно вступал с ней и с остальными в разговоры, вдруг так решительно бросился ей напоминать о том, в чем она порой чувствовала себя ущербной.

— Ты же солгала мне. Это навсегда.

— А Кэм? Уж он бы не стал лгать.

— Точно, не стал бы и не стану, — раздался громкий и бодрый голос Кэма, незаметно для них обоих вошедший в палатку. — А вы что, оба что-то наврали Рените?

— При чем тут Ренита?

— Во-первых, она надутая. Во-вторых, она там отгоняет целую толпу желающих тебя. Волк, проведать.

— Посмотреть и посмеяться над моей беспомощностью?

— Нет. Не угадал. Пожелать тебе выздоровления. Сказать, как им тебя не хватает.

— Правда? — очень тихо вымолвил мужчина, силясь приподняться и сам удивился, что его руки сумели напрячься и слегка приподнять грудь над койкой.

— Конечно, правда, — повел плечами Кэм, едва не разрывая тунику напрягшимися мышцами. — Скоро сам убедишься, когда они сметут весьма условную преграду в виде полотенца.

— Она вывесила в дверях полотенце? — не поняла Гайя, решив, что Ренита перегородила вход в палатку натянутым полотенцем, как бы говоря всем любопытным, что проход закрыт.

— Она им машет, — и Кэм изобразил то, что видел у госпитальной палатки.

Волк невольно улыбнулся — одними уголками губ и глаз. Но и это для него было неожиданно.

За пологом палатки явственно слышались голоса, причем выделялся женский, убеждавший несколько молодых мужчин в том, что раненому нужен только покой, тишина, полутьма и сон.

— Так мы ж без факелов и букцин, — отвечали ей ребята, и Гайя прекрасно представляла себе их выражения лиц.

— Одни ваши голоса… — бурчала Ренита.

— Ренита, нам безопасность всего Рима доверяют! Неужели мы другу своему можем быть опасны?

Кэм прислушался к голосам и перевел взгляд на друга:

— Ты-то сам хочешь их увидеть?

— Да. Но не сейчас. Пойми…

Кэм кивнул и неспешно вышел из палатки. Даже Гайя не слышала, о чем он говорил с ребятами, но голоса стихли.

Гайя нагнулась к Волку, взглянула в его напряженно сощуренные глаза:

— Давай, лежи, выздоравливай, — и поцеловала его в твердо очерченные губы, побледневшие и искусанные.

Она нарочно вложила в нежный, ласковый, бережный поцелуй всю чувственность, на которую была способна, представив на месте Волка Кэма и Марса одновременно с Дарием впридачу. Гайя слегка даже коснулась его рта кончиком своего языка и пощекотала его, ощущая, что суровый Волк отвечает ей и даже дрогнул рукой, до этого безвольно лежавшей на одеяле — он явно силился ее обнять. И вдруг она заметила то, ради чего и проделала столь неожиданные вещи — мужчина замер, прислушиваясь к себе, и вдруг расслабленно вздохнул с огромным облегчением. Она скосила глаза — тонкое одеяло было вздыблено там, где вырисовывались его длинные мускулистые бедра.