Чтение онлайн

— Мы друг друга поняли… И давай, сейчас и собирайся.

— Правда?! Подожди, я массаж все же тебе закончу.

— Спасибо. Это ты замечательно делаешь…

На учебной арене, едва Гайя успела поставить Рениту в позицию, на них обратил внимание Вульфрик, причем его слова были адресованы именно Рените:

— Наша недотрога решила показать себя? И наконец-то избавилась от хламиды?

И правда, Гайе пришлось первым делом уговорить краснеющую и упирающуюся Рениту отказаться от закрывающего ее до пят одеяния:

— Пойми, это я могу сражаться в чем угодно, даже в медвежьей шкуре. И твои хвосты под ногами не особо помешали бы, но все равно заставили бы быть осторожнее. А тебе и вовсе не должно мешать сейчас ничего. Тебе сначала надо научиться просто почувствовать свое тело.

— Не могу. Мои ноги…

— Что ноги? Сколько их у тебя?

— Две!

— Как и у всех. Что еще вызывает сомнение?

— Все…

— Но желание защитить себя, если не окажется рядом Тараниса или меня на худой конец, есть?

— Да.

— Тогда убираем тряпки. Должен же быть у тебя хитон какой покороче? Я же тоже не заголяюсь до бесстыдства. Это и не нужно.

Наконец, после того, как Гайя едва не потеряла терпение оттого, что безвозвратно терялось время, нужный хитон был найден среди довольно скудных пожитков врача.

И вот теперь все старания Гайи едва не свел на нет этот Вульфрик:

— Может, ты бы хотела, чтоб тебя учил настоящий воин? И лучше я бы показал тебе другой меч? Уверяю, он тебе доставит больше удовольствия.

Ренита уткнулась лицом в плечо Гайи, чтобы скрыть полыхающие щеки, и это не укрылось от наставника-галла. Он вытянул из стойки меч:

— А настоящим воинам разве доставляет удовольствие пререкаться с женщинами? Чем бы они ни занимались?

Вульфрик побледнел от злости — еще никто здесь не решался сделать ему замечание или сказать слово поперек. Но галл предпочел сделать вид, что ничего особенного не происходит:

— Что тебя смутило? Я такой же, как и ты, рудиарий. Мы на равных по положению. Давай посмотрим, насколько мы равны в мастерстве. А то я уже давно не скрещивал меч с таким воином, как ты. Все больше новичков учу…

Вульфрик рыкнул что-то на своем языке и без предупреждения обрушил сразу несколько ударов на наставника, но тот успел их отразить еще более головоломными выпадами. Гайя придержала Рениту за плечи и шепнула ей быстро:

— Смотри и запоминай.

Она и сама ловила каждое движение Вульфрика, а в голове все больше прояснялась картина — осенний вечер, перебравший римского вина германский вождь, летящий от ее пинка в лужу… Она чуть не хлопнула себя по лбу: вот где она видела этого гада! Это же он стал почти на полгода ее непримиримым врагом! И именно ее отряд сумел выследить и разгромить в лесу его шайку, а самого Вульфрика взять в плен. Она тогда даже не задумалась, что же будет с ним дальше — их работа была сделана, и ценные пленники под надежным конвоем отправлены в Рим.

И вот теперь, если Вульфрик ее узнает, то он станет опасен не только для ланисты, пригревшего змею на груди, но и для нее самой. Она и так рисковала очень серьезно, открывшись Рените и наставнику, и германец не входил в ее планы совершенно. К тому же для Гайи было не понятно до конца, кто же активный заговорщик — ланиста или его помощник? У девушки снова зверски заныла голова — создавалось такое впечатление, что в этом проклятом всеми богами лудусе сплелся целый клубок заговоров. Она ломала голову — связаны ли между собой истории с жирным сенатором, порывавшимся достать мальчишку Вариния даже здесь, с наемниками, шедшими убивать ланисту, и с заговором против Октавиана. Казалось бы, решают люди свои мелкие проблемы с позором и деньгами…

Но что-то заставляло ее задуматься — а не связано ли все это вместе с тем, что Октавиан старался всеми силами навести порядок в городе, порядком встрепанном гражданской войной, пусть короткой, но запутанной и жестокой. Цезаря любили. Октавиана начали любить еще при знаменитом дяде, но затем последовал кошмар попыток Марка Антония взять власть под свой контроль. И все эти игры и празднества хоть как-то должны были отвлечь умы и простонародья, и аристократии от уже привычного недовольства — она не осуждала молодого императора даже за безумные разгульные вечеринки.

Но вот все то, что размножилось в городе бесконтрольно — стало предметом забот их когорты. И в первую очередь — дурманящие снадобья, просачивающиеся из сирийских и абиссинских провинций Империи. «Куда там Рените с ее отварами по гиппократовым папирусам», — подумала она, сдержав вздох. Ей уже довелось видеть молодых патрициев, чьи отцы покрыли себя славой в легионах Цезаря, сколотив своим отпрыскам приличное состояние и возможность следовать учению Цицерона, понятому ими слишком буквально: «Ничего не делать приятно». Не зная, чем еще занять себя, «золотая молодежь» Рима устраивала вечеринки еще более шумные, чем у Октавиана, проводила ритуалы, введенные в моду Клеопатрой за время ее пребывания в Вечном городе. А неизбежным атрибутом этих мрачных и мистических действ были как раз те самые полублаговония, полу-отрава.

Торговля этими смертоносными снадобьями обогащала несусветно — но, в отличие от торговли вином, была запрещена римским законом. Соблазн мгновенного обогащения манил. А появление в городе когорты спекулаториев кого пугала, а кому и добавляло огня в кровь — сознание опасности заставляло быть ловчее. А бесстрашия как раз отрава и добавляла. Получался замкнутый круг — и разорвать его можно было двумя способами: либо силами спекулаториев, либо убийством Октавиана и возведением на Палатинский холм более лояльного к новым веяниям человека.

Наставник не пожалел, что бросил вызов заносчивому рудиарию — техника боя у него была интересной. И галл откровенно наслаждался, как во время тренировок с Гайей. По силе оба мужчины оказались равны, и бой длился достаточно долго. Наконец, они оба выдохлись и сошлись на ничьей. Утирая пот, наставник негромко спросил у Гайи:

— Все увидела?

Она кивнула — они уже понимали друг друга с полуслова.

Рагнар задумчиво посмотрел вслед удалившемуся к водоразборнику германцу:

— Силен. И это ты с ним на мечах. Мне б на топорах с ним сойтись. Надо пользоваться моментом.

Гайя переглянулась с Марсом — наконец-то в глазах их друга мелькнул живой огонек, первый с тех пор, как его увели в ночь, блестящего от масла и золотистой пудры. Вернули его тогда почти к обеду — с полустертой краской у глаз, не скрывшей залегшей тени от усталости и озлобленности. На все веселые подначки товарищей он только глянул так, что никому и смеяться не захотелось дальше. А Таранису наедине сказал: