Чтение онлайн

Но на этот раз страх был другим. Покидая Патчин-плейс, я воображала, как встану перед тем же многоквартирным домом, низким, кирпичным, в пятнах от дождя и сажи, с зигзагообразной улыбкой пожарной лестницы, и знала, что это будет то самое горящее окно. Они расположились возле горящего камина, в халатах, с бокалами виски или вина в руке, волосы ее рассыпались по подушке, как щупальца осьминога. Он улыбался и выглядел счастливее, чем со мной. Это не было болью измены – она уже прошла: в этом месте у меня наросла мозоль, и он не мог больше мне навредить. Нет, с той болью было покончено. Я не могла испытать ее заново, даже если бы захотела. На этот раз боль возникла от осознания того, что этот Натан ничем не отличается от хорошо знакомого мне. Я думала, что небольшой временной сдвиг изменил его, как и Феликса: если бы не мое невнимание, если бы не наша внебрачная жизнь, он мог бы стать лучше. Во многом он и стал лучше: добрее, внимательнее, нежнее. Но обстоятельства нашей жизни были здесь ни при чем. Это не зависело от того, как мы жили, что говорили или делали. Это происходило не из-за того, что время, в котором мы жили – со свободами, которые не были свободами, с эгоизмом, с новомодными шумами и страхами, – изуродовало нашу любовь. Проклятый порядок вещей. Почему я вообразила, что он может измениться?

И все же одно отличие имелось: я. Я изменилась. То, что сделал он, я уже сделала сама. Я испытывала тогда одиночество свободной женщины, гнет войны и брака – и упала в теплые объятия, как только они раскрылись. «Почему бы и нет?» – думала я. Какой ущерб я нанесла тому, другому, миру, я еще не знала, но могла оценить его размеры здесь. Я пережила это с обеих сторон. Разум, однако, всего лишь подставное лицо: настоящий, и притом тайный, диктатор – это сердце. Оно никак не помогло мне справиться с гневом или с болью оттого, что Натан ускользает от меня снова и снова

Я вернулась на кухню, вымокнув под дождем. Бумажные цветы на моей шляпе были безнадежно испорчены – все краски смешались. Миссис Грин была в гостиной и разглядывала капли на окне: внутри каждой скрывался крошечный уличный фонарь. Она повернула голову ко мне.

– Я не пошла, – сказала я. – Не стоит.

Она кивнула:

– Что вы будете делать, Грета?

– Ничего. Ровно то же, что и всегда.

– Да, – проговорила она серьезным тоном.

Я выразилась так, имея в виду свой мир, где я позволила Натану идти своим путем. Но она-то имела в виду этот мир. Внезапно я кое-что сообразила и сама удивилась этому:

– Это та же самая женщина?

Она промолчала.

– Женщина из парка? Я ее видела, она наблюдала за мной и Фи. В клетчатом пальто.

Миссис Грин достала сигарету и закурила, окружив себя завитками дыма.

– Да, это она.

Той ночью он вошел в дом очень тихо, посмотрел на меня с испуганным видом и улыбнулся, складывая зонтик, атласно мерцавший от капель. Я сидела в ночной рубашке, читая роман Колетт (из всех книг я выбрала именно эту) при ярком свете лампы. Он поцеловал меня и спросил сигарету, я дала ему, мы сидели и курили вместе, а дождь набрасывался на окно, как раскапризничавшийся ребенок. Он сказал, что ночь была долгой, что, судя по предупреждениям от военных, надо готовиться к прекращению работы в клинике: придется посвящать свое время призывникам. Это уже почти решено. При Рузвельте разговоры о неучастии в войне поутихли, но ведь в армии всегда говорят о войне и никогда – о мире. Я не видела смысла рассказывать ему о том, что скоро случится, и просто кивнула. Это миссис Грин снова напугала меня? «Нет, – сказала я. – Нет, мы подружились». Он улыбнулся и сказал, что это хорошо, ведь каждому нужен союзник. «Я думала, что мой союзник – ты». Он улыбнулся, подтвердил, что он – мой союзник, поцеловал меня и ушел готовиться ко сну. Я долго смотрела на корзинку с вязаньем миссис Грин, на красный шерстяной помидор с вонзенными в него спицами.

Лучшее место. Совершенное место. Я думала, оно отыщется здесь, в этом мире, где тоже есть Натан. Я обманывала себя, думая, что если в каком-то мире мужья не уходят от жен, это предполагает определенную верность с их стороны – как наличие воды на планете предполагает присутствие жизни. Но для жизни необходимо маленькое чудо: даже в самых лучших обстоятельствах нужна некая блуждающая искра. А здесь, похоже, чуда не было. Он не любил меня в моем мире: почему здесь все должно быть по-другому?

На следующий день я расплакалась, когда радиопередача была прервана словами: «Новости от Нью-Йоркского отделения Эн-Би-Си. Президент Рузвельт выступил сегодня с заявлением о том, что японские…»

Разве можно знать, что принесет война? Не успела я передохнуть и нескольких недель, как война для меня началась снова – и снова с Германией. Я считала, что подготовлена к ней лучше других.

Но я ошибалась. Я предполагала, что, как и в прошлый раз, будут сплошные флаги и сплошной ужас, но на самом деле ужасаться было некогда. Война гораздо меньше, чем нам представляется. Наш разум уменьшает ее. Мы кричали бы от ужаса, если бы не могли разбить войну на части: начистить мужу обувь, подобрать ему носки, наловчиться печь торты без сахара, масла или муки, упражняться с винтовками, научиться надевать противогаз. Завтрашний день невозможно предвидеть, вы планируете только на сегодня, только на ближайший час, пьете яд по глоточку.

И всюду янки идут, там и тут…

Разве можно знать, кого заберет война? Я и предположить не могла, что это будет Феликс.

В баре «Бумажная куколка» в Гринвич-Виллидже провели облаву и арестовали двадцать человек за сексуальную распущенность. Имена их появились в газете вместе с адресами. Среди задержанных был и мой брат Феликс.

– Вы обеспокоены, понимаю, – сказал Алан, которому я позвонила. – Но я уверен, что с ним все в порядке.

– Нужен залог?

После небольшой паузы он сообщил, что Феликса не отправили в тюрьму вместе с остальными. ФБР держит его в другом месте.

– Не понимаю.

– Облава проводилась, чтобы задержать известных личностей из числа немцев и японцев. Это война, Грета. Феликса не искали специально, но взяли, когда он подвернулся.

– Алан, ему необходима ваша помощь, – сказала я.

Да, он понимает и сделает все возможное.

Миссис Грин стояла в прихожей рядом со мной, одной рукой упершись в бок, а другой нашаривая сигареты в кармане передника. Не глядя она достала пачку и закурила. Я подумала, что в отчаянных обстоятельствах такую женщину хорошо иметь рядом.

– Какие новости? – спросила миссис Грин.

– У каждого паранойя из-за Пёрл-Харбора. Хватают подряд всех немцев и…

А что дальше? Я не знала. Его задержали в гей-баре, и ясно, что в полиции будут обращаться с ним скверно. Вдруг его сокамерники узнают об этом?

– Мистер Тэнди, должно быть, расстроен, – донеслись до меня ее слова. – Я знаю, как дорог ему ваш брат.

Я повернулась и внимательно посмотрела на нее.

– Да, – подтвердила я. – Да.

Полагаю, она была проницательной женщиной, которая понимала суть вещей и молча несла бремя своего понимания. Должно быть, это невероятно грустно – видеть, что все остальные слепы или притворяются слепыми, когда все так очевидно: надо просто смотреть на людей, слышать, что они говорят, замечать, что они делают, и прикладывать немного усилий, представляя себе, как они живут. Большинство из нас разводит руками, не умея понять другого человека. А миссис Грин, стоявшая рядом со мной, все понимала – и страдала от невозможности что-то сказать или сделать. Ей оставалось лишь наблюдать за тем, как разворачиваются события.

– Думаю, на мистера Тэнди можно положиться, – осторожно сказала она.

– Миссис Грин, – сказала я, – я верю, что могу положиться и на вас тоже.

Она выслушала это с непроницаемым видом, держа в правой руке сигарету, а левой убирая пачку обратно в карман. Затем она произнесла только два слова:

– Спасибо, мэм.

Самой большой из моих неприятностей был арест брата. Поэтому я испытала большое облегчение, когда позвонил Алан и сообщил, что знает, где Феликс: как ни удивительно, того отвезли на остров Эллис. Алан задействовал свои связи и добился для меня свидания – сегодня во второй половине дня, если я захочу. Я оделась настолько благоразумно, насколько возможно, – блузка и жакет без воротника, с поясом: этот наряд казался мне самым подходящим для правительственной тюрьмы. Алан, широкий и седовласый, улыбнулся, увидев меня в дверях.

– Настоящая американская девушка, – пробормотал он. – Хорошо, очень хорошо.

Сам он был в костюме с флажком на лацкане и с повязкой: золотая статуя Свободы на синем фоне. Я спросила, что это значит. Оказалось, во время прошлой войны он служил в 77-й Манхэттенской дивизии. Почему-то мне никогда не приходило в голову, что ветераны минувшей войны вполне могут поучаствовать и в следующей. Алан взял меня под руку:

– Ну что, едем?

Сначала мы ехали на такси, потом на пароме – мимо зеленой, пятнистой и, как всегда, удивительной статуи Свободы. На острове пришлось пройти длительную процедуру выяснения личности. Какое-то время мы ждали в красивом главном зале, а потом меня провели в небольшую приемную, где за столом сидел Феликс с кривой усмешкой на лице. Одетый в серую форму, он выглядел ужасающе худым. Испытав внезапную радость оттого, что снова вижу брата, я ворвалась в комнату и обняла его.