Чтение онлайн

В тишине зимнего леса топот лошадей по заснеженным колеям звучал мягко и дружелюбно. Поперёк дороги протянулись длинные синие тени. Слева меж деревьев замелькали просветы — тем лежало Чистое болото с обледенелыми зарослями ивняка и ольшаников на островах и гривах.

Савватий подумал о своей жизни. Десять лет назад Невьяна ждала, что он уйдёт с завода, а он не ушёл. Обрёл ли он счастье от этого выбора?

— И мастерство своё бросить надо? — Савватий посмотрел на Родиона.

— А как иначе? В истине жертвой держатся. Душа-то важнее.

— Не себя жалко, а дело, — возразил Савватий.

Набатов покачал головой:

— Ты не про дело говоришь, а про гордыню.

— Как это? — не понял Савватий. — Выше дела я себя никогда не ставил!

Набатов, размышляя, снял рукавицу и принялся отдирать иней с усов.

— Какое у нас, у мастеров, дело? — Он покосился на Савватия. — Божье мироустройство изучать и свои машины в него втискивать. Но божье-то мироустройство и без тебя останется. Кто-то другой его изучит и машину втиснет. Дело не пропадёт. Машина ведь свыше задана. Ты не придумал её из ниоткуда, а только угадал, какой она быть должна по божьей воле. Выходит, иной мастер тоже угадать сможет. А ты свободу сохранишь, сиречь душу.

Савватий даже обиделся, что Набатов не благоговеет перед мастерством.

— Сам-то ты, Родивон, много раз свою стезю бросал?

— Вот в первый раз намылился, — засмеялся Набатов. — Боюсь, как заяц. Но вижу, что потребно уже. Закостенел я, врос, по рукам повязан. Тому пообещал, этому пообещал… Уйду я с Иргины под Благодать. Очищу свою душу от корешков. Буду Пете Осокину строить новый завод на речке Салде. Добрые там места, верное железо — я уже всю гору исползал: ох, богатая она.

Лес поредел, дорога подошла к болоту. Накатанная колея завиляла, перебираясь с одной возвышенности на другую. Впереди показался Ялупанов остров — низкий, плоский, с несколькими елями, со снежными горбами крыш полуземлянок и казарм. Над крышами трепетали белые дымы остывающих печек. Одиноко торчала маленькая главка часовни, похожая на кедровую шишку, вылущенную белками. Скалился кривозубый частокол. Убежище на Ялупановом острове чем-то напомнило Савватию вогульское мольбище.

— А не ты ли, Родивон, разорил на Благодати мольбище у тамошнего вогула Стёпки Чумпина? — полюбопытствовал Савватий.

Набатов озадаченно сдвинул шапку и поскрёб макушку.

— Ну да, наткнулся я там на жертвенник… Дак мне никто не говорил, что это Чумпина владенье. Оно совсем дикое было, пихточками заросло.

Артамон и верховые «подручники», оставив обоз, поскакали вперёд.

— Стёпка всё допытывался, кто идола его утащил, — сказал Савватий.

— Я! — виновато сознался Набатов. — Стоял там болванчик серебряный. Я думал, ничейный он, забытый давно… Я его в мешок засунул и в Невьянске Егорову на серебро продал. Двадцать рублей выручил.

— А Стёпка горюет.

— Вот ведь дурак я! — искренне огорчился Набатов. — Не хотел я Чумпина утеснять!.. Болванчика-то небось Егоров давно переплавил, не вернуть его теперь… — Набатов заворочался от неловкости. — Я вогуличу деньги отдам! — с облегчением решил он. — Я не вор, малых сих обкрадывать не стану!..

Конные «подручники» с Артамоном скрылись за частоколами острова. А потом до санного обоза донеслись их крики и бабахнул выстрел. Набатов тревожно выпрямился и с силой щёлкнул вожжами. Лошадь припустила, сани закачались. Савватий заворочался, высвобождаясь из тяжёлого тулупа.

Убежище на Ялупановом острове оказалось пустым. Приземистые избы, потраченные поленницы, истоптанный снег, приоткрытая дверь часовни… Обитатели покинули своё жильё совсем недавно — ещё тлели угли в печах.

— Стойте! Стойте, черти!.. — орали подручники за дальней оградой.

Набатов, спрыгнув с саней, кинулся на шум. Савватий — за ним.

…Беглецов было десятка два. Растянувшись в цепочку, они уходили с острова по ледяному болоту на лыжах. Двигались они по длинной дуге — по мелким островкам: островки были почти незаметны, лишь топырилась из сугробов щетина сухой травы. Вереница лыжников уже приближалась к зарослям ольхи, что темнела на бугре посреди неровной снежной пустоши.

Конные «подручники» толпились на краю острова, не решаясь сойти на обманчивый болотный лёд. Артамон сжимал в руках ружьё — это он пальнул в воздух, привлекая внимание беглецов.

— А ну вертайтесь взад! — кричал он. — Вертайтесь, Акинфий повелел!..

Раскольники всё равно уходили.

— За ними! — рявкнул Артамон «подручникам».

Он разозлился не на шутку: мастер, которого ловил Акинфий Никитич, уже во второй раз ускользал от погони.

От Ялупанова острова до ольховой гривы было совсем недалеко — если напрямик. Артамон не желал медлить, к тому же лыжня — не торная дорога: что по лыжне, что по целине — лошадям одинаково. И всадники двинулись по льду с нетронутым снегом. Лошади высоко задирали ноги и мотали гривами.

Первым провалился Кольча — «подручник», знакомый Савватию по недавней поездке на курень. Лошадь ухнула по грудь, забилась, заржала, а снег вокруг неё стремительно просел, потемнел, треснул кусками, и плеснула чёрная вода. Кольча сиганул с лошади в сторону. А затем провалилась и кобыла Артамона. Сам Артамон едва не кувыркнулся, но удержался за луку седла. Выдернув ноги из стремян, он тоже отпрыгнул на лёд.

Раскольники мелькали в ольхе — молча, будто лешие.

— Стреляй по ним! — в бессильной ярости скомандовал Артамон.

— Нет! Не стреляй! — всё поняв, заметался на берегу острова Набатов.

«Подручникам» безопаснее было стрелять по беглецам, чем гнаться за ними на лошадях по льду, и «подручники» охотно скинули с плеч ружья.

Вразнобой загремели выстрелы. В разрозненной цепочке раскольников, пробирающихся через заросли ольхи, один человек упал, а потом упал и другой. Цепочка разорвалась, смешалась. Но раскольники с бессловесной и суетливой покорностью сразу подняли упавших и потащили дальше. Они высыпались из ольшаника и покатили на лыжах опять через лёд к берегу болота, к матёрому лесу. А «подручники» уже и не порывались преследовать их или снова стрелять. Ругаясь, они вытаскивали провалившихся лошадей.

Савватий смотрел, как беглецы друг за другом исчезают среди сосен.

— Дай боже, не батюшку подранили!.. — пробормотал Набатов и осенил уходящих двуперстным знамением.

* * * * *

— Эх, первую песню зардевшись спеть! — отчаянно признался Кирша.

Он вправду смущался перед большим начальником и, преодолевая себя, напоказ преувеличивал свою робость.

— Давай, Данилов, — деловито поторопил его Татищев.

Василий Никитич был наслышан о песенном богатстве подмастерья с невьянской Благовещенской фабрики и пожелал убедиться в том лично, тем более что фабрики не работали от Рождества до Крещения. Киршу вызвали в контору, где проживал Татищев. Для храбрости Кирша даже опохмелился, хотя и пообещал супружнице до конца праздников не брать в рот хмельного.

Татищев поставил ему лавку посреди своей горенки, а сам сел к столу. Он заранее приготовил бумагу, чернильницу и перо — будто для допроса.

— Я нашу российскую гишторию много уважаю, — пояснил он Кирше, — а оная обретается не токмо в монастырских летописях, державных указах и стародавних промемориях, но и в слове народном. Испытаю тебя, Данилов.

— Народ не по-казённому помнит, — отпёрся Кирша. — Ежели что — я не виноват. С одного городу разные вести. Не всё ловить, что по реке плывёт.