Чтение онлайн

— Тогда, пожалуй, можно идти, — поторопил старик сопровождающих, боясь расчувствоваться.

— Можете присесть на минутку, — сказал военный и вышел в прихожую.

Старинная традиция предписывала перед дальней дорогой минуту-две посидеть молча и не двигаясь. Андриан сдерживался изо всех сил, и когда они сели, сестра тоже смолкла. Затем они еще раз простились, троекратно поцеловали друг друга — справа, слева и в лоб.

В сопровождении конвоя старик покинул дом, служивший ему прибежищем столько лет. У подъезда ждал комфортабельный легковой автомобиль, помчавший профессора и молчаливых охранников по вымершим заснеженным улицам.

Машина остановилась на какой-то незнакомой улице, у больших ворот. Ворота распахнулись как бы сами собой, автомобиль въехал внутрь. Впереди были еще одни закрытые ворота, а те, что остались позади, захлопнулись наглухо. Затем отворились вторые ворота, пропустив машину во двор, и тоже плотно закрылись за ними.

— А ну, вылезай! — крикнул кто-то, распахнув дверцу машины.

Сопровождающие сдали его другим охранникам. Старик обернулся к ним, как к старым знакомым, но его тотчас же повели дальше, и вскоре он очутился в каком-то большом зале.

Здесь было много людей, напряженно застыв, они стояли посреди зала, точно кегли. К другой двери выстроилась очередь в два ряда, как в войну перед булочной.

Старый профессор слышал, как кто-то обратился к нему с вопросом:

— Что здесь такое?

— Зал ожидания, — ответил вместо него кто-то поблизости.

Все время приводили новых людей — поодиночке и группами. Затем вдруг распахнулась дверь, перед которой стояла очередь, впустив сто человек в соседнее помещение.

— А там что такое? — полюбопытствовал опять все тот же голос.

— Черт его знает. Подойдет наш черед — увидим, — равнодушно ответил другой, но у отвечавшего, похоже, зуб на зуб не попадал.

— Давайте мы тоже станем в очередь!

К тому времени вместо скрывшейся за дверями сотни выстроилась другая очередь, уступив место вновь прибывшим; человеческая масса, заполонившая «зал ожидания», стала гуще, плотнее. Толчеей Андриана отнесло ближе к двери, отворявшейся каждый час. Никто не знал, что его ждет за той дверью, и все же, когда она открывалась, люди теснили, отталкивали друг друга, стремясь поскорее пробиться туда. Должно быть, такая же картина и у врат ада: будь что будет, а только лучше жариться на раскаленной сковороде, чем пребывать в ожидании пытки…

Входящего слепил резкий свет электрических лампочек. Цементный пол. Выкрашенные масляной краской стены сверкали. Десятка полтора немолодых людей в белых халатах уже поджидали очередную партию. Из-под белых халатов торчали сапоги. Взмахом руки сотне людей был дан знак выстроиться в ряд.

— Разде-вайсь!

Люди начали расстегивать одежду.

— Поживей, поживей! Раздеться догола!

Сто человек разделись донага. Перед каждым кучкой сложена одежда. Часть «санитаров» занялась проверкой вещей, остальные — осмотром людей.

— Руки поднять!

— Открыть рот!

— Наклониться вперед!

Тем временем другая бригада в белых халатах прощупывала одежду. Металлические пуговицы срезали и вместе с прочими металлическими предметами швыряли в кучу. Деньги и ценные вещи складывались отдельно. Сюда же бросали шнурки от ботинок и брючные ремни.

— Кто готов, забирай свои вещи.

Люди с вещами попадали в следующее помещение. Тут было жарко, запах потных тел и пара позволял догадаться, что это предбанник.

— Вещи сюда! — раздался голос из-за стойки.

Люди складывали вещи на стойку. Тот, кто принимал одежду, совал каждому кусочек мыла величиной с половину спичечного коробка. Некоторые изловчились получить по два кусочка — не в пример профессору Андриану, который отошел от стойки вообще без мыла.

— Ступай попроси свое мыло, — посоветовал ему кто-то. — Скажи, что тебе не досталось.

— Неважно. Я вчера мылся.

— Раз положено — надо брать. Если тебе не нужно, отдай мне.

Профессор недовольно отмахнулся и хотел было пройти в баню.

— Куда торопишься? Сначала иди сюда! — прикрикнули на него. Андриан удивленно оглянулся на голос.

Сотоварищи подтолкнули его в ту часть предбанника, где — до сих пор он этого и не заметил — шестеро потных надзирателей в рубашках с закатанными рукавами стригли новичков наголо, снимая заодно усы и бороду, если таковые имелись. Седьмой надзиратель — тоже весь в поту — сновал средь множества обнаженных людей, большим березовым веником сметая в угол состриженные волосы.

Несколько часов назад старый профессор представлял себе дело таким образом, что когда он прибудет в это таинственное учреждение, в этот ни разу не виденный им большой дом, то его либо сразу же расстреляют — тем самым приумножив и без того колоссальное недоразумение, — либо спросят, кто он такой. Тут он в свою очередь высокомерно поинтересуется: а по какой, собственно, причине он сюда доставлен, — и вопиющее недоразумение мигом выяснится. Ведь достаточно телефонного звонка ректору института или комсомольскому секретарю, и к полудню он сможет вернуться домой. Если вызывать свидетелей, то дело, конечно, может затянуться дня на два, на три, как и предупредил человек в штатском еще дома.

Однако оба эти предположения оказались ошибочными… Он сидел на колченогом стуле в чем мать родила, а стриженые волосы сыпались ему на спину, на колени, падали на цементный пол.

Парикмахер слегка щелкнул его по спине.

— Что это значит, уважаемый?

— Ступай, готово!

Старый профессор встал со стула, а большой березовый веник уже сметал в сторону его белоснежные, слегка вьющиеся волосы, мешая их с черными, каштановыми, белокурыми прядями, минуты назад украшавшие головы молодых парней. В углу помещения скопилась уже целая куча.

Теперь он мог пройти в баню. Его встретили гомон, гул и приглушенные паром голоса. Выкрики, грохот жестяных шаек о каменные скамьи и смех. Смех, как в обычной бане, и брызги расплескиваемой воды, и суетня — точь-в-точь субботним вечером в любой из городских бань: там так же намыливают и трут друг другу спины. Мельканье обнаженных тел, фырканье, хохот, празднество плоти, банный шум — такой знакомый, размягчающий душу и тело и в то же время бодрящий.

Старый профессор, набрав воды в шайку, мочит стриженую голову, обливает спину и грудь, стараясь смыть щекочущие волоски, улыбается в этом адском шуме и блаженном тепле и, когда вода в шайке кончается, снова идет к крану.