Чтение онлайн

— Может, найдем вам папироску.

Профессор отрицательно покачал головой. «Как хорошо, что я не курю», — подумал он. Папиросы в камере были на вес золота, уж это-то он знал.

Наверху, на втором этаже, он с наслаждением полной грудью вдыхал воздух, после камеры казавшийся таким свежим.

Его ввели в какой-то кабинет.

— Садитесь, пожалуйста, — вежливо предложил молодой человек, хозяин кабинета.

Воздух здесь тоже был приятный, только пахло одеколоном.

Лицо молодого человека — синевато-серое — слегка припудрено. Видно было, что его только что побрили. Запах одеколона шел от его волос, и профессор, пожалуй, вообще не обратил бы на это внимания, если бы сами жесты молодого человека не наводили на мысль о сходстве его с парикмахером.

— Фамилия, имя? — раздался вопрос по другую сторону письменного стола.

Профессор ответил.

— Год и место рождения?

Андриан дал и эти сведения.

Следователь откинулся в кресле и широко распростер руки, блаженно потягиваясь, похрустывая косточками. Затем за спинкой кресла свел руки вместе и пренебрежительным, скучающим тоном задал следующий вопрос:

— Вы говорили, будто бы наш вождь не является вождем всего человечества? — Он высвободил руки из-за спинки кресла и, облокотясь на стол, оперся подбородком о кулаки. Взгляд его неподвижно застыл на лице профессора Андриана.

— Нет, не говорил.

Молодой человек наклонился вперед и, притворяясь обозленным, выкатил глаза:

— Отнекиваться вздумали? Мы вам живо восстановим память! — Он погрозил Андриану кулаком.

Старый профессор рассерженно насупил брови и не удостоил дерзкого молодого человека ответом. А тот вновь откинулся на спинку кресла.

— Напоминаю. В университете во время заседания естественно-научного факультета… сейчас скажу точно, когда это было, — он выдвинул ящик письменного стола и заглянул в какую-то бумагу. — Седьмого февраля тысяча девятьсот тридцать пятого года. Присутствовали вы на этом заседании?

— Затрудняюсь сказать. Разве упомнишь такие подробности по прошествии трех лет?

— Не пытайтесь увильнуть от ответа, все равно не удастся. Были вы на заседании седьмого февраля тысяча девятьсот тридцать пятого года?

— Не помню. Но если в упомянутый вами день такое заседание действительно состоялось, то, по всей вероятности, я там присутствовал.

— Вот это другой разговор. А помните, как вам был напрямую задан вопрос: «Известно ли вам, профессор, что наш вождь является вождем всего человечества?»

— С какой стати кому бы то ни было понадобилось задавать мне этот вопрос?

— Зарубите себе на носу: вопросы здесь задаю я, а не вы! Но в порядке исключения отвечу: означенный разговор произошел в перерыве. Так как же?

— Не помню. Возможно, так оно и было.

— Ага! Надеюсь, и свой ответ теперь вспомнили?

— Нет.

— Старческая память подводит? Что ж, придется помочь. — Следователь снова выдвинул ящик стола. — «Эти вопросы не входят в мою компетенцию», — вот что вы ответили.

— Вполне возможно. Я по-прежнему утверждаю, что точно не помню, но если кто-то действительно задал мне такой вопрос, то я со всей очевидностью должен был ответить именно так. Это мой обычный ответ на аналогичные вопросы.

— Ах вот оно что! И что же вы подразумеваете под аналогичными вопросами?

— Если бы, к примеру, речь зашла о всемогуществе Господа, о премудрости Всевышнего.

— Вы человек религиозный?

— Помилуйте, как раз в том-то и дело, что я — человек не религиозный. В этих вопросах я не разбираюсь, а потому не считаю себя вправе отвечать прямо: «да» или «нет». Терпеть не могу, когда в диспуте стороны исходят из разных посылок. В таких случаях я почитаю за благо пресечь дебаты и обычно говорю: «Это не по моей специальности». Или: «Это не входит в мою компетенцию». Я, понимаете ли, физик. И диалектический материализм считаю правильным учением, поскольку он не противоречит постулатам физики.

— Гм…

Свежевыбритое лицо молодого человека выглядело помятым. Растопыренными пальцами он расчесал свою шевелюру, и от этого по кабинету вновь поплыли волны парфюмерных запахов.

— Ну ладно, — сказал молодой человек, который, на взгляд Андриана, был, видимо, не старше его студентов. Из ящика письменного стола он вынул чистые листы бумаги. — Вот тебе четыре листка, — сказал он. — Ступай в угол, садись за столик, вон туда, — он указал рукой, — и пиши чистосердечное признание. Подробно изложишь всю свою контрреволюционную, шпионскую, вредительскую и террористическую деятельность. Назовешь человека, который вовлек тебя в организацию, а также перечислишь всех, кого ты завербовал со шпионской, террористической и вредительской целью. В списке должно быть не меньше трех человек. — Он пододвинул старому профессору стопку бумаги и вытащил из ящика стола гибкую стальную линейку.

— Простите! Я стараюсь объяснить вам, что, кроме своей специальности, ничем другим не интересуюсь. Возможно, это ошибка, но ведь не преступление. Вызовите свидетелем директора института или моих студентов, справьтесь у руководства комсомольской организации. Кстати сказать, процитированный вами ответ лишь подтверждает мои слова…

— До сих пор все шло нормально, однако пора приступать к делу. Садись и пиши, а об остальном потом потолкуем.

— Мне не о чем писать.

— Пиши, говорят!

— Позвольте, но…

Гибкая стальная линейка обрушила первый удар на бритую голову старого человека. Удар не был болезненным, линейка опустилась на голову не ребром, а плашмя, и все же у профессора выступили слезы на глазах.

— Пиши!

— Я не знаю, что писать.

— Ах, не знаешь? Кто ты по специальности?

— Физик, преподаватель университета.

— Учитель, значит.

— Учитель.

— Ты бил учеников?

— Помилуйте, да это же взрослые люди!.. Чуть ли не ровесники ваши.

— Не бил, значит? Ну ладно. А тебя когда-нибудь били? Отвечай: били?

— Мать… однажды. Мне тогда было пять лет… Один раз.

— Всего лишь один раз?

— Да, — ответил Андриан самым решительным тоном. — Всего лишь один раз, да и то матери было так стыдно, что она никогда больше пальцем меня не тронула.

— И в школе тебя не били?

— Нет.

— Небось хорошо учился?

— Да.

— Ну тогда ложись сюда, на письменный стол. Придется мне стать твоим учителем. Я тебя научу писать.

Старый профессор не шелохнувшись сидел на стуле, куда его усадили в начале допроса.

— Ну как, не передумал? Может, теперь сообразишь, что от тебя требуется? Садись в угол и пиши!

— Да нечего мне писать! То есть, если вы желаете подтверждение в письменном виде, я могу написать, что никакой вины за собой не признаю. Политикой я не занимался. О преступлениях, в которых вы меня обвиняете, я и понятия не имею, они вообще чужды моим жизненным принципам. Я никогда…

— Не твоя специальность, так, что ли? — засмеялся молодой человек, размахивая линейкой перед носом старого профессора.