Чтение онлайн

Рудольф весьма приветливо встретил возвратившегося с охоты князя, рассказал ему, что весь день работал, не высовывая носа из дому, и все же состояние его ухудшилось, поэтому, к сожалению, он не сможет поехать в Вену. Попросив приятеля выручить его (телеграмма Стефании будет отправлена лишь позднее), изложить ситуацию царственному родителю, он, "нервно потирая руки, умолк; видно было, что какая-то мысль не дает ему покоя". Затем, поскольку князю уже пора было отправляться к поезду, принц добавил, что просит засвидетельствовать императору его сыновнее почтение.

С этим скудным сообщением Филипп, князь Саксен-Кобург-Готский, супруг другой бельгийской принцессы, свояк Рудольфа, и переступил порог зала, где эрцгерцоги и эрцгерцогини собрались отпраздновать семейное событие. (И нам наконец-то удалось вернуться к исходному пункту нашей главы!) Князь Кобургский, по-военному чеканя шаг, направился прямиком к Францу Иосифу и доложил, что (как нам уже известно) наследник просит его извинить, но, к сожалению, не может принять участие в семейном торжестве: он выехал в Майерлинг каретой, застрял на брайтенфуртской дороге и страшно простудился. К тому же в замке ужасный холод, печи протапливаются редко, и комнаты выстужены. Дай бог, чтобы наследника миновало воспаление легких.

При этих словах великие князья многозначительно переглянулись, — докладывает барону Краусу лакей, стоявший поблизости от их высочеств; мы, кажется, уже упоминали, что в силу природы вещей и холопской натуры лакеев чем незначительнее бывало само событие, тем подробнее о нем отчет получал шеф полиции. А великий князь Вильгельм (чье имя называет графиня Фештетич в связи с баронессой Вечера), которому о грозящих скандалом событиях двух последних дней, пожалуй, известно больше, чем остальным, из внешне невинного сообщения князя Кобургского (ведь у Вильгельма в понедельник обедал шеф столичной полиции), — так вот, великий князь уже в третий раз прикусывает губу, как узнаем мы из секретного донесения барону Краусу. Его высочество кусает губы не иначе как с досады и не желая дать волю гневу, презрению и даже ненависти, которая давно копится в нем по отношению к Рудольфу, легкомысленному и разболтанному юнцу и никудышному солдату. Рудольф и полком-то командовать не в состоянии, а туда же, рассуждает о реформе и обновлении военного дела, дерзая поучать его, Вильгельма! Зарвавшийся гордец может себе позволить это, потому что Франц недостаточно строг к своему отпрыску, многое спускает ему, а Рудольф не стесняется слишком далеко заходить в своих политических играх. Избави бог, чтобы этот развращенный хлюст когда-либо сел на австрийский трон! (Хотя, если вдуматься, подобные рассуждения задевают императорское достоинство, а великий князь не посягнул бы на это даже в мыслях. Однако Рудольфа он терпеть не мог всей душой, и этот факт не подлежит сомнению.)

Вильгельм не в силах подавить в себе злобу, но из уважения к императору осмеливается лишь заметить:

— Уму непостижимо, зачем понадобилось кронпринцу добираться в Майерлинг именно со стороны Брайтенфу рта?

— По всей вероятности, затем, — ничего не ведая и не подозревая, отвечает князь Кобургский, — что хеленентальская дорога в очень плохом состоянии. Я сам воспользовался ею и смею заверить ваше высочество, что там едва проедешь.

— Вот как? — взрывается седовласый генерал. — Я же смею заверить ваше высочество, что, как ни плоха хеленентальская дорога, она все же несравненно лучше брайтенфуртской. А посему прошу разъяснить мне, чего ради понадобилось его императорскому высочеству избрать именно этот путь? Уж не для того ли, чтобы простудиться?

Тут наверняка и германский посол прислушался к вспыхнувшему спору и, возможно, постарался незаметно приблизиться к их высочествам, дабы не упустить подробностей. Что касается существа спора, то тут князю Ройсу было все ясно: кто как не он сам изрядно потрудился над тем, чтобы поставить Рудольфа в изоляцию при дворе и подорвать его авторитет в глазах армии? Германский посол приложил руку и к тому, чтобы наследника даже близко не подпускали к важным делам; обойдя его чином, назначили главным инспектором над пехотой и гоняли в утомительные инспекционные поездки по окраинным гарнизонам. И пока Рудольф, подавленный собственным бессилием, наблюдал в бинокль за скоплением и перегруппировкой русских войск у границ далекой Галиции, великий князь Альбрехт в Вене мог нейтрализовать все начинания наследника. Да так оно и должно быть: ведь Германии (пока что) необходим мир на востоке, не ввязываться же ей в войну лишь в угоду Австрии! Австрия да пребудет сильной и единой, однако не настолько сильной, чтобы вести самостоятельную политику и заигрывать с Францией. В Берлине и без того считали Рудольфа чуть ли не французским шпионом, потому-то и протянулась из прусской столицы длинная рука Бисмарка, чтобы посадить наследника под стеклянный колпак. Причина общего возбуждения и нервозности, надо полагать, также была известна Ройсу: смысл парламентских дебатов в Пеште вокруг обсуждения Проекта национальной обороны [12] (настолько жарких, что они грозили чуть ли не правительственным кризисом) сводился к единству армии, то есть к будущему австрийской военной мощи, а стало быть, и будущему самой империи. Ведь Габсбургская империя, как это отлично понимали не только присутствующие, но и Рудольф (который даже писал об этом в своих статьях), в ту пору держалась лишь на армии, поставленной над нациями. Осведомлено ли уже императорское семейство о мятежном выступлении графа Каройи [13] ? — должно быть, ломал голову Ройс. И что намеревается предпринять император? Отдал ли он какие-нибудь распоряжения? Ведь в Пеште даже уличный сброд оказался втянут в политику!

— Какой смысл спорить, — примиряюще вмешался великий князь Отто, возможно, перехватив неодобрительный взгляд Франца Иосифа, а может, заметив приближающегося германского посла. — Этим дела не поправишь.

Но тут подал голос великий князь Альбрехт, "победитель под Кустоцей”, "лев Новары", "мортарский герой", ветеран блистательно проигранных походов, возглавляемых младшими братьями, кузенами и дядьями Франца Иосифа, патриарх семьи, самый отъявленный среди Габсбургов реакционер, некогда военный правитель Венгрии. Вероятно, он решил, что ему надлежит подвести итог.

— Весьма прискорбно, что простуда отторгла наследника от лона семьи в столь знаменательный момент!

("Маршал — нервозный, дерганый, глупый, злой и беспомощный старик. Позавчера он повел себя по отношению ко мне столь недопустимым образом, что я решил сказаться больным и распроститься с делами — окончательно. Однако император упросил меня ради него остаться в армии, и я отступился от своего намерения". — Рудольф)

— Должно быть, болезнь действительно разыгралась не на шутку, — не унимался великий князь. — Кстати сказать, он уже вчера не явился на военное совещание; господа генералы битый час понапрасну ждали его. — Наверное, тут он бросил взгляд в сторону Франца Иосифа, который до сих пор не проронил ни звука, а затем продолжил в том же духе: — Хотя всем известно, с каким рвением относится наследник к своим воинским обязанностям… Конечно же, он расхворался всерьез, иначе не пропустил бы вчера столь важное совещание или по крайней мере известил бы, что не сможет явиться, чтобы его не ждали…

И тут хор дядюшек смолк. Никто не решался дальше развивать эту тему: ведь император молчал (или именно его слова не счел нужным зафиксировать информатор барона Крауса?), и молчание его было красноречивее любых слов.

При этом каждому из присутствующих, вероятно, не давал покоя вопрос: кого хотел задеть Рудольф своей демонстративной неявкой к ужину? Францу Иосифу, который, конечно же, был осведомлен о ходе обсуждения Проекта национальной обороны, могло прийти на ум, что граф Каройи — давний спутник Рудольфа в его охотничьих увеселениях. Уж не Рудольф ли подбил его на столь дерзкое выступление? Неужели наследник, так и не вняв отеческим увещеваниям, намеревается короновать себя королем Венгрии? Но ведь эти венгры заживо сожрут его простодушного и доверчивого сына! Не говоря уж о том, что тогда — finis Austriae, Австрии конец, ибо дряхлые государства не переделаешь, их можно лишь оберегать. Уберечь покойную старость от мятежной молодежи. Франц Иосиф беспокоился за будущее своей империи. Завтра придется встать еще раньше и взяться за дела с удвоенным рвением. Каждый должен выполнять свой долг, в том числе и Рудольф, тогда все будет в порядке!

Воцарилась столь неприятная тишина, что спасти положение могло лишь вмешательство женщин. Скажем, Елизаветы. Однако скорее всего события с мертвой точки сдвинул главный стольник. Распахнув дверь, он доложил, что кушать подано.

Было ровно семь часов.

Было ровно семь часов, когда возвратившийся с охоты и переодевшийся к ужину граф Хойос сел к столу вместе с Рудольфом в бильярдной комнате. Благодаря графу мы осведомлены об этом ужине — последнем в жизни Рудольфа — почти с такими же подробностями, как об императорском. Мы знаем, что на закуску был подан паштет из гусиной печени, за ним последовал суп, затем ростбиф и жаркое из оленины, а на десерт пирожные, знаем, что все эти яства наследник поглощал с завидным аппетитом (не подобающим человеку, который готовится расстаться с жизнью), поскольку все блюда удались на славу, хотя — заметил наследник — готовил не повар, а всего лишь стряпуха (уже знакомая нам старая Мали). За ужином пили и вино — понемногу и в меру. Шла легкая, приятная беседа о поразительных инстинктах всевозможных охотничьих собак, о сегодняшней и завтрашней (?) охоте — и так далее и тому подобное, то есть о разных пустяках, от перечисления которых мы постараемся избавить читателя. "В наследнике ощущалась какая-то мягкость, кротость, особенно проявлявшаяся в его суждениях, и меня вновь покорил его чарующий облик", — иными словами, Рудольф был в хорошей форме. Хойос не пишет этого, но по тону его повествования чувствуется, что он давно не видел своего друга таким просветленным, уравновешенным и непринужденным. Граф не в состоянии постичь, что этот же самый человек через несколько часов пустил себе пулю в лоб.

Единственное любопытное обстоятельство, упоминаемое в мемуарах Хойоса, это дебаты в будапештском парламенте, о которых зашла речь и в Майерлинге. Во время разговора Рудольф показал Хойосу телеграммы: все три были присланы из Будапешта Пиштой Каройи. '"Совесть его мучает, вот он и пытается обелить себя", — якобы отозвался наследник о Каройи, но в словах его даже не чувствовалось досады. Махнув рукой, он сунул телеграммы в карман и больше к этой теме не возвращался.

А между тем Каройи своей речью действительно сильно скомпрометировал Рудольфа: их дружба была настолько широко известна, что многие сочли наследника духовным инспиратором этого выступления, направленного против централизма. Венгерские сторонники Каройи, ведущего несколько неуверенную политику, и в самом деле пользовались этой дружбой, хотя, будучи приверженцем единой армии единой империи, Рудольф отметал венгерский национализм в такой же степени, как, скажем, австрийцы отметали и национализм немецкий. И тот, и другой представляли угрозу для Австрии, она имела шансы уцелеть лишь при успешном отпоре как немецкого, так и любого иного влияния. Если останется ''австрийской''. Если останется единой. Если будет единой и ее армия. "Симпатия" Рудольфа к венграм как раз и подкреплялась его глубоким убеждением в том, что среди всех народов монархии лишь национализм венгров можно запрячь в имперскую колесницу, поскольку в границах Венгрии они представляют меньшинство. Ведь у них, полагал Рудольф, нет иного выхода, кроме как держаться за единство Австрии. Отчего же венгры не хотят довольствоваться этим?

Среди многочисленных проектов омоложения дряхлой империи и в самом деле возникал план коронации Рудольфа венгерским королем, и наследник, пожалуй, кокетничал с этой мыслью. (Доведенный отчаянием, сознанием собственного бессилия?) Но ведь если Рудольф собирался заделаться венгерским королем еще при жизни отца, то и требование самостоятельности венгерской армии приобретает иной смысл…

"Двор с явной неуклюжестью скрывает правду. Двор изо всех сил стремится выставить наследника самоубийцей. Господи, что же могло за этим скрываться?" — задается вопросом Миксат [14] , человек поистине трезвого ума. Но ему не были известны мемуары графа Хойоса, где слово в слово сказано следующее: