Чтение онлайн

Если хочешь моё мнение — я думаю, что это всё правда. Тогда, в 1998—99 годах, многие полевые командиры переправляли семьи в Европу под видом беженцев. Получали политическое убежище, новые документы, полную защиту по программе переселения. Этим и объясняется лакуна в одиннадцать лет: настоящая Марта — одинокая женщина без родных — либо умерла, либо исчезла, либо… её убрали. А её личность передали той, которую хотели спрятать и защитить. Мадина с девочкой въехали по легенде «Марта и Алиса Шульц», и с тех пор жили тихо, под прикрытием.

Вадим наконец выдохнул — резко, прерывисто. Рука его, всё ещё лежавшая на плече Лии, соскользнула вниз и сжала её ладонь — сильно, до боли. Пальцы у него были ледяные.

— То есть… — голос его сорвался, — Алиса… с детства из той семьи? Из Чечни? И всё это время…

— Не просто из семьи, — тихо сказал Свен. — Если это правда, то она — дочь или приёмная дочь одного из командиров. Смотрите сами, если мне не верите….

Он раскрыл фото. На фоне полуразрушенных зданий стояла женщина — Мадина. Осколки, тела, руины. Ей подавал воду молодой мужчина, молодой парень в гражданской одежде, держа на руках девочку 8-9 лет. Руки Мадины тянулись к дочери — маленькому, чумазому, насмерть перепуганному эльфику.

Глаза Лии в упор смотрели только на мужчину с фото. В голове билась кровь, в ушах шумело, пол ходил ходуном под ногами. Она видела и не могла поверить.

Рядом хрипло ругался Вадим.

Она медленно встала, не слыша слов Свена, не видя удивленного взгляда Вадима, медленно пошла из кабинета, не замечая куда идет. Ее колотило как в лихорадке, зуб не попадал на зуб. В голове разливалась дикая, непереносимая боль — от затылка ко лбу.

Дошла до туалета, и ее начало рвать. Долго и мучительно. Из глаз катились слезы — она хохотала.

— Лия, открой! Открой сейчас же! — в двери колотил Вадим, а ей было все равно.

Там, на фотографии 95 года, на руках Алису или не Алису, держал Андрей.

Андрей Резник.

* Федеральное ведомство по охране конституции Германии (нем. Bundesamt fur Verfassungsschutz, BfV) — спецслужба внутреннего назначения в Германии, подчиняющаяся министерству внутренних дел.

Она провела пальцем по напечатанной фотографии. Каким же он был красивым. Каким сильным и смелым, даже в 19 лет. Он держал на руках девочку, сжавшуюся в комочек, и она, улыбалась ему едва заметно. Чувствовала, что его руки могут защитить ее от страха, огня и боя. И снова, как тогда, глядя на молодую Алису и Вадима, ощутила прилив необоснованной, но острой ревности. Потому что у нее, у Алисы, были эти мгновения с ним.

Тяжело вздохнул сидящий в кресле Всеволод, тоже смотревший на сына. Молодого, полного огня и энергии.

Громов просто стоял у окна и смотрел на раскинувшийся перед ним больничный городок сквозь серую хмарь октября. Осунувшийся, с плотно сжатыми губами, с впалыми щеками, он мало что говорил со вчерашнего вечера.

Лия открыла ему двери, заставила себя сделать это, однако не позволила и пальцем прикоснуться. Сказала только, что все в порядке. И сама себе не поверила.

Он не настаивал. Ушел к себе, попросив Галину присмотреть за девочками, которые интуитивно поняли, что отцу нужно время. Лия заставила себя улыбаться им, даже поужинала вместе с ними, но и сама ощущала себя словно погруженной в болото. Поцеловала на ночь Адриану, помогла Марго переодеться в свою футболку с красным крестом, которую девочка носила ночью, и ушла к себе. Услышала как зашел к дочерям и Громов, но надолго не остался. А рано утром разбудил ее, и они поехали в больницу к Всеволоду, не проронив по дороге ни единого слова.

Снова вздохнул Всеволод.

— Мадина…. Мадина Юсупова. Жена полевого командира Рустема Юсупова…. Зверь он. Жестокий, озлобленный и принципиальный зверь. Многие наши ребята от его бригады смерть приняли. Мастер засад. Он тогда под Шамилем Басаевым ходил… его бригады отступали последними из Черноречья…. Как сейчас помню ту зиму и весну. Сколько крови… сколько огня. Бои шли прямо в городе… Я тогда участвовал в переговорах о перемирии, нужно было забрать наших убитых и раненых…. Андрюха поехал со мной. Ему девятнадцать всего было, учился в МГИМО на международника, ему там вообще не место было. Я отговаривал: «Сын, сиди в Москве, учись». А он настоял. Уже тогда… понимал, насколько преступной была та война — с обеих сторон. Перемирие нарушалось постоянно: то наши авиацию вызовут, то их снайперы стрелять начнут. И в один момент он крик услышал. Горело административное здание на площади Минутка — оттуда совсем недавно боевиков выбили, штурм был жестокий. А в окне первого этажа — девочка. Маленькая, лет семи-восьми. Как она туда попала — ума никто приложить не мог. Откуда ж мы тогда могли знать, что это Амина Юсупова — дочь Рустема? Он рванулся туда, не слушая никого. Выбил остающееся стекло — оно уже было наполовину выбито от взрывов — и вытащил её. Передал на руки матери, которая выбралась сама по лестнице — женщина в длинном платье, платке, вся в копоти. Отвёл их в безопасное место, за нашу линию. Видимо, там это фото и было сделано — в Грозный тогда приезжали и международные наблюдатели из ОБСЕ, и журналисты, а может кто-то из Красного Креста щёлкнул.

Всеволод помолчал, потёр ладонью грудь — там, где сердце.

— Я ему потом кричал: «Ты с ума сошёл?! Там же могли снайперы быть!» А он только пожал плечами: «Пап, ребёнок же». И всё.

— Как вы ему позволили? — глухо спросила Лия.

— Лия, — поднял старик бесцветные глаза, — кто ему что мог запретить? Тебе ли не знать это? Он ведь и спорить бы не стал, сам бы поехал…. Если Андрей что решал…

В носу закололо так, что Лия быстро заморгала, подавляя слезы. Она знала своего Андрея, слишком хорошо знала. Слеза капнула на снимок, и она быстро стерла ее рукой.

— Мы только позже узнали, чью дочь вытащил Андрей из огня, — тихо продолжил старик. — Через пару недель, когда списки пленных и пропавших сверяли. Кто-то из наших разведчиков доложил: мол, Юсупов свою семью ищет, жена с дочкой пропали во время штурма. Но оно и к лучшему, что мы тогда не знали. Неизвестно ещё, что наши бы с девочкой и её матерью сделали, если б узнали, кто они. Война стирает всё человеческое, оставляет только ненависть. Они ненавидели и убивали нас, мы — их. Без разбора, без лица. Я сам видел, как хорошие ребята — те, что дома женам письма писали, матерям звонили — после потерь теряли голову. Стреляли в кого попало, жгли дома, не разбирая, есть там боевики или просто старики с детьми. А их — тоже. Засады, мины, подвалы с заложниками… Война убивает мораль быстрее, чем людей. Сначала оправдываешь себя: «Это враг». Потом — «Это за наших». А в конце уже просто убиваешь, потому что иначе нельзя выжить. Человечность уходит первой — она мешает. Остаётся только зверь в каждом. И если б мы тогда знали, кто эта девочка… — он покачал головой. — Андрей никогда зверем не был…. Он бы… погиб, ее защищая. И не важно от кого.

Громов повернулся к ним в пол оборота. По каменному, мертвому лицу Лия видела, что он едва сдерживается.

— Амина, значит? — только и уронил он.

— Да. Амина. Кто бы мог подумать… — Всеволод снова посмотрел на фотографию в руках сына, пальцы его слегка дрожали. — Кто бы мог предположить… Неисповедимы пути Господни… Андрей потом пытался её найти — через Красный Крест, через знакомых в ОБСЕ. Хотел удостовериться, что с ней всё в порядке, что не зря рисковал…

— Мы сейчас не о вашем сыне говорим! — жёстко оборвал старика Громов, голос сорвался на рык. Он шагнул вперёд, глаза вспыхнули. — Что стало с Аминой?!

— Громов! — рявкула Лия.

— Это не вечер памяти, Алия! — он зло посмотрел на нее. — Это моя жизнь! После потоскуете о своем… — он запнулся и замолчал, сдерживаясь.

— Никто не знает, Вадим, — вздохнул старик, не злясь на Громова и удерживая от выпадов Лию одним движением руки. — Девочку не нашли. И мать ее тоже. Судя по всему, их нашел Рустем. Он тогда ещё был жив — тяжело ранен, но выжил. В 1998—2000 годах многие полевые командиры своих родных прятали — вывезли в Европу, в Турцию, в Эмираты. Под видом беженцев, через гуманитарные коридоры. Получали убежище, новые документы. Федералы их не трогали — слишком много шума международного. А свои… свои помогали. Мадина с Аминой просто исчезли из всех списков. Как будто растворились.

— А что с Юсуповым?

— С ним сложнее. После первой кампании он на дно залёг — ушёл в подполье, лечился от ранений, собирал остатки отряда в горах. А с началом второй, в 1999-м, снова вынырнул — присоединился к Басаеву и Хаттабу. Был у них чем-то вроде связного и идеолога: координировал поставки из-за границы, проповедовал ярый ваххабизм среди молодых боевиков. Говорили, что он лично вербовал в джамааты, учил, что «джихад — обязанность каждого правоверного», что федералы — кафиры, а вся Россия — дар аль-харб, земля войны. Его отряд специализировался на засадах в Аргунском ущелье и на трассах — много наших конвоев там полегло в 2000—2002 годах. Жестокий был, принципиальный — пленных не брал, села зачищал под корень, если подозревал в сотрудничестве с федералами. Больше, прости, сейчас ничего сказать не могу.