Чтение онлайн

В палате повисло тяжелое молчание, перебиваемое только писком медицинских приборов и забарабанившим по стеклам дождем.

— Он мог после войны уйти в Турцию или Эмираты? — спросила Лия.

— Легко, — кивнул Всеволод и посмотрел на Громова. — В те годы многие так делали. После второй кампании, особенно в 2000—2004-х, когда федералы начали жёстко давить, командиры среднего звена и их семьи уходили через Турцию — там были свои каналы, мечети, диаспора. Стамбул был перевалочным пунктом: оттуда либо в Европу под видом беженцев, либо в Эмираты, в Катар — там деньги крутились, спонсоры из залива. Юсупов, если выжил после ранения, вполне мог осесть там на время. Вадим, если твои дочери — внучки Юсупова, то без федералов тебе с этим не справиться. Твои возможности велики, но, прости, не дотягивают.

— Куда мне до вас, Резников, — огрызнулся тот, наваливаясь кулаками на подоконник.

— Если тебя это успокоит, — ровно ответил Всеволод, — моих тоже. Я могу позвонить кое-кому, но подозреваю встречу с ним ты и сам организовать смог, и гораздо быстрее меня. Когда?

Громов молчал. Потом резко развернулся и посмотрел на старика.

— Через три дня назначили.

— Хорошо, — тут же ответил Всеволод. — Оставьте мне информацию — я тоже переговорю с людьми. И с вами на встречу хотел бы поехать. Это возможно, Вадим?

Громов кивнул головой, ни на кого не глядя.

Лия понятия не имела, что происходит у него в голове, но видела того Громова, с которым познакомилась в августе на проселочной дороге. И это пугало.

— Нам бы…. — она облизала губы, — переводчика. С арабского. Не дает мне покоя эта надпись, которую Асия оставила….

Всеволод посмотрел на женщину и кивнул.

— Сходи-ка, дочка, принеси мужикам чаю. Тебя не затруднит? — он приподнял брови, явно выставляя ее за двери.

Возражать Алия не стала.

Домой они вернулись в том же молчании, что и утром.

Не было слов — и, что хуже всего, не было эмоций. Пустота, тягучая и вязкая, словно густой туман, заполняла салон машины и следовала за ними до самого порога дома. Лия даже не стала спрашивать, о чём они говорили с Всеволодом: она знала, что ответа не будет, и знала, что сам вопрос прозвучит глупо и неуместно.

Ади и Марго ждали их возвращения обе. Обе кинулись навстречу, обнимая сразу, отчаянно, будто надеялись, что эта поездка сумеет стряхнуть с дома вчерашнюю тяжесть — ту, что сковывала его невидимыми нитями, проникала в стены, в коридоры, даже в голоса персонала. Но чуда не произошло.

Галина выглядела бледной и уставшей, с тем выражением лица, которое появляется, когда человек давно не отдыхал и боится задать лишний вопрос. Даже Лариса — обычно веселая и многословная — старалась говорить как можно меньше. Когда Лия позже спустилась на кухню за таблеткой аспирина — голова болела нещадно, — дом встретил её странной, настороженной тишиной, в которой каждый звук казался слишком громким.

Вадим старался. Это было заметно — и оттого ещё тяжелее. Каждое усилие, каждый разговор с детьми давались ему с явным трудом, словно он заставлял себя улыбаться и отвечать, преодолевая внутреннее сопротивление. Девочки чувствовали это первыми. Они не знали, как подойти к отцу в эти дни, и держались настороженно, будто опасались спугнуть его ещё глубже.

Он ушёл в себя. Говорил мало, работал много, подолгу запираясь за закрытыми дверями. Часто звонил, вызывал к себе Артёма, отдавал короткие, чёткие поручения, но Лие не сказал ни слова — ни объяснения, ни намёка, ни даже раздражённого отмахивания.

На третий день она не выдержала.

Дождавшись, пока девочки улягутся, поцеловав каждую из них, дождавшись их привычного разговора с Громовым перед сном, Лия вышла в коридор и подошла к двери кабинета, надеясь, что, несмотря на поздний час, Вадим всё ещё там.

Но кабинет оказался пуст.

Она тяжело вздохнула и, помедлив всего секунду, направилась к его спальне. На секунду замерла перед дверями, надеясь услышать хоть что-нибудь. А потом постучала.

Громов открыл не сразу.

— Лия? — в голосе прозвучало искреннее удивление.

— Разбудила?

— Нет, — после короткой паузы ответил он и, не говоря больше ни слова, отступил в сторону, пропуская её внутрь.

Комната оказалась большой и неожиданно светлой, несмотря на поздний час. Мягкий рассеянный свет шёл от бра по обе стороны кровати, ложась тёплыми пятнами на пушистый ковёр. Кровать была полностью заправлена и это сразу выдавало: хозяин так и не ложился спать.

У большого окна стоял небольшой туалетный столик. На нём — флакон духов и фотография в рамке: вся семья, застывшая в моменте, когда ещё всё было целым — мелкие, едва заметные следы чужого присутствия. Точно хозяйка вышла и вот-вот вернется обратно, выгоняя непрошенную гостью.

Алия незаметно поежилась.

— Как только все закончится, — Вадим налил ей немного коньяка, — здесь будет ремонт. Во всем доме будет. Хватит с меня этого…. — он не закончил, враз опустошив свой стакан.

— Хватит, Вадим, — Лия поставила свой стакан на туалетный столик Алисы, — достаточно.

— Что именно, Алия Руслановна? — невесело усмехнулся он. — Расскажи мне, госпожа Резник.

Фамилия острым стилетом прошлась по груди, вскрыв застарелую боль.

— Я — не Резник, — тихо ответила она, — так и не успела ею стать.

— Не важно, — отмахнулся Вадим. — Не важно, как ты зовешься, Алия, ты — Резник до мозга костей. Принадлежишь им, их семье, их роду. Такая же как они — сильная и благородная. Ты даже свои ошибки умудряешься сделать своими победами. Ведь не попадись ты на пути этой суки…. История с помешанной, влюбленной идиоткой прокатила бы у всех: у следаков, у Волкова, даже у меня. Красиво они меня обыграли — кто поверит богатому самодуру — кажется так ты обо мне думаешь — что он не затащил в постель копию своей жены? Нашлись бы даже те, кто ей посочувствовали…. Ведь так? — он плеснул себе еще, но пить не стал.

— Вадим, ты сейчас несешь…

— Что? Глупость? Да вся моя жизнь, Лия, одна сплошная глупость! И вранье! Подлое, наглое, расчетливое вранье, Резник, — он снова назвал ее так, очевидно пытаясь раздраконить. — Семья не врача, не бизнесмена, семья террористов! Ух! Как звучит, да? Вся моя жизнь — ложь. Тринадцать лет жизни без единого слова правды. Я жил с ней, я с ней спал, целовал по утрам, уходя на работу, обнимал ночами, согревая. Любил её так, как не любил никогда и никого. Когда она умерла — с ней умерла часть меня. Лучшая моя часть, Лия. Или я так думал…

— Я ведь всегда был таким, — продолжал он мёртвым тоном, глядя в стену над её головой. — Не мог пройти мимо раненого животного — подбирал, лечил, выхаживал. А в драках легко мог выбить противнику зубы или сломать ребро. Без малейшего сожаления. Четко зная, как сделать больно. Я чувствую удовольствие, когда вижу спасённую жизнь, когда проходит успешно сложная операция, когда мои руки уверенно вскрывают человека и возвращают его к жизни. Но при этом, Лия, я с тем же спокойствием могу и сломать кости. Нет, не радости не чувствую, не удовольствия, но и отвращения не испытываю. Я ломал тебе кости — и не чувствовал стыда или сочувствия. Только знал, где ударить, чтоб было максимально больно, но, чтобы ты не умерла от шока. Точно и аналитически.