Чтение онлайн

Первый раз не ждали ее вовсе, она Нежданкой и назвалась.

А второй раз уж так ждали, так ждали… Еще энтот седой, Прозор что ли, когда тетку в терем увозил, а малышня от страха разревелась, обещал им, что обратно вернется она с гостинцами. Уж они ждать ее стали… А она и, правда, вернулась, да с невиданными китайными мандаринами!

Две седмицы каких-то прошло, и она уж теперь Жданка насовсем — с волхвом толковала на свадьбе княжны, имя сменила. Говорят, потом еще в барабан стучала от радости, а все плясали.

Вот у кого еще таки чудны тетки бывают? Одна Жданка, поди, на все Медовары, на все княжество.

Вечером, когда уж дети спать повалились, да Лютобор уснул от усталости, сидела Жданка с теткой Любавой у печки, взвар теплый пила, о делах последних толковали.

Все уж девчонка подробно ей обсказала, — как в Граде живут, чем на ярмарке торгуют, почем там семки да клюква, как весело на свадьбе княжны отгуляли. Как простилось ей все разом, и указ о приворотных свистульках князь отменил. За что таки щедрости да поблажки — сказывать не стала, то уж секретна информация, должна тетка понимать.

И вот уж, как обо всем наговорились, так и начала Жданка своими думками дорожными делиться:

— Тетка Любава, вот посмотри сама, что получается.

Тетка кивнула, слушает.

— Коли у меня дед Беляй с медведем побратался, да я сама диким зверьем кричать горазда, мож, и мамка моя Дарена после смерти медведицей стала?

— Ой, матушки мои… — все, что Любава ответить на то смогла.

А Жданка уж дальше продолжает мысль свою тайную напоказ расплетать:

— Когда толпа дикая в Поспелке меня растерзать хотела, да медведица из лесу вышла — всех распугала, значит, то мамка моя Дарена, была?! Хоть потом, после смерти своей, а все ж одно она меня полюбила, на защиту дочки родной встала, никого не побоялась. Ведь так?

И глаза у девчонки такой радостью горят, сквозь слезы та радость сверкает, надеждой отчаянной с самой глубины души светится. Уж как тут не согласиться?

— Может, и так, — тетка Любава уж прошептала в изумлении.

— Смотри, когда мамка померла, она ж кормить должна была ребеночка, и у медведицы той по сосцам молоко бежало, — уж все точно опять сходится! Мамка меня, выходит, спасла! Как я раньше-то не догадалась? Думала столько лет зазря, что она меня не любила. А она вона как — с того свету за дочку вступилася, не бросила в лютой беде!

— Добрая Даренка всегда была — то правда, — тетка Любава уж со всем соглашается, головой кивает, Жданку по волосьям путанным гладит. — Уж разве можно дитя родное не любить? Любила она, конечно, всех детушек любила, и тебя… Как же тебя не любить можно, ты вон кака…Другой такой девки во всем княжестве не сыскать!

Долго еще тетка Любава племянницу по волосьям гладила, так и уснула Жданка в тот вечер прямо на лавке, положив головушку на теткины коленки.

Через седмицу Ванька покликал избу новую смотреть. Уж пошла Жданка, не отказалась — страсть, как интересно.

На закате позвал, когда солнце алое, снег розовый, а весь мир красотой такой любуется.

— Скло! Ты настоящее скло в окна вставил в простой избе! — завопила Жданка от радости.

— А то, — загордился уж Ванька. — Знал, что тебе понравится. Через скло можно за реку смотреть да закатами дивиться, за дитями малыми на дворе приглядывать — все ж удобней так.

Засмеялась Жданка — чудно так показалось, что уж Ванька об детях думает.

— Сколько ж лет тебе? — не удержалась, спросила.

— Да, уж двадцать четыре годка было по осени, — важно пробасил он.

— А мне только шестнадцать энтой зимой исполнилось, — засмеялась она. — Никто уж не помнит точный день. Знаю, что в середине лютня чуть не померла, а мне тогда двух месяцев не исполнилось.

Посмотрел Ванька вдаль на закатное солнце, да уж и вспомнилось… Хорошо все-таки, когда скло прозрачное — далеко видать.

Шестнадцать годков назад то случилося.

Не так давно в девяти верстах от Поспелки трактир новый построили — «Толстый Хохотун» назвали. Интересно пацанам деревенских хоть одним глазком туда заглянуть — никакого терпежу нет, как любопытно.

Кто из мальчишек надеялся меда хмельного хлебнуть, кто на людей лихих издаля посмотреть, а восьмилетний Ванька страсть как лошадей любил.

Как узнал он, что «Хохотушке» опять люди лихие на ночлег встали, так наврал мамке с три короба да в трактир и побег.

Пробрался уж внутрь на двор — сам не помнит как. В сене у коней схоронился — насмотреться на гнедых не может. Такие славные лошадки у разбойников — приземистые, крепенькие, гривы короткие, а уж вскачь пустятся, и глазом не уследишь. По всему видно, что лучшие кони, — куды ж таких догнать…

Долго Ванька в сене на дворе сидел, на коней дивился, да и замерз. Дружки его давно в трактир пробрались, где-то под столами, как обычно, прятались.

Уж и он не дурак, тоже под стол какой забрался. Посмотрел, чтоб уж не шибко много народу было, и сильно его не пинали.

А за энтим столом вскорости как раз люди лихие шкуру медвежью делить стали. Из богатых саней они ее что ли скрали… Да, уж не на ярмарке купили — ясное дело.

Так уж заспорили меж собой, чем шкура хороша, — волшебства разные ей приписывали, чудесами хвастались, друг друга перебивали, на ходу небылицы придумывали.

Один разбойник сказал, что шкура медведя хорошо больные кости лечит. У кого там ноги ноют, али поясница разламывается, — первейшее дело куском меха обернуться, и вся хворь пройдет.

А у Надейки уж тогда спина болела сильно. Вот и решился маленький Ванька для мамки лоскут медвежьей шкуры у лихих людей стянуть. Они там нарезали всем своим поровну, мех кромсали на восемь что ли кусков, друг у друга из рук вырывали, спорили… А потом уж медами хмельными упились да уснули.

Ванька один лоскут вниз стянул незаметно, за пазуху запрятал, из-под стола выбрался да и домой побег.

Темно уже сталося, страшно кругом, снегом все замело.

Сыщут Ваньку лихие люди по следам — не прощают они такого, чтоб у них самих кто воровал. А он еще, как нарочно, рукавички по пути из трактира обронил — мамка вышивала узоры, уж такие приметные варюжки.