Нежнее неба
Шрифт:
«Автор этих стихов является сторонником теории искусства для искусства.
Да, да, гражданин, но ты не пугайся, ибо это не так страшно и опасно, как тебе кажется, и не так вредно, как внушают тебе в течение многих лет. Наоборот, это хорошо и вполне уживается со здравым смыслом, с которым часто не в ладу проповедники искусства для чего-то или кого-то.
Что же такое теория искусства для искусства в поэзии?
По-твоему разумению, это – выдумывание каких-то бессмысленных словосочетаний и новых слов, или сочинение стихов на так называемые вечные темы, причем, если это, например, стихи о любви, то любовь здесь является просто любовью, а не любовью в социалистическом обществе, а если стихи о природе, то природа в них выглядит точно такою же, какою она была и до семнадцатого года.
Однако это не так, а, коротко, вот что: – Если ты занимаешься искусством, в данном случае поэзией, т. е. пишешь стихи, то обязанность твоя позаботиться не только о том, чтобы в них ощущалось веянье Музы, но и о том, чтобы они в то же время были и произведением искусства. А это не одно и то же.
Во всяком искусстве, а следовательно и в искусстве поэзии, не столь важно то, что хотел выразить поэт в своем произведении, а то как он это выполнил. Отсюда следует, что чем бы ты ни хотел проявить свое отношение к миру, что бы ты не желал поведать людям, прежде всего позаботься о том, чтобы сделать это наиболее точно и ясно и всегда помня о целом, т. е. найти наилучшую форму для воплощения идей и образов своего стихотворения, не считаясь с тем, что тебя за это провозгласят формалистом.
Есть искусство народа, но нет искусства для народа. Пора понять, что утверждать противное, значит признавать какое-то искусство второго сорта и тем самым, по теперешнему выражению, барски-пренебрежительно относиться к народу.
Давно и прекрасно сказано, что цель поэзии есть сама поэзия, а не служение, прибавлю я, чему либо, как бы величественно и великолепно оно ни было» [137] .
137
ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 61.
В середине 1960-х годов, ощутив, вероятно, что история прошла еще один виток спирали, он предпринял последнюю попытку напечататься в официальной прессе. Журнал «Москва» отозвался отпиской краткой («Уважаемый Николай Николаевич! Возвращаю Вам стихи. С ними ознакомился член редколлегии С. В. Смирнов и не счел возможным рекомендовать их к публикации» [138] ); газета «Литературная Россия» – подробной:
«Уважаемый Николай Николаевич!
Ваши стихи выдают руку опытного и культурного поэта, человека, влюбленного не только в русскую классику. Стих четок, часто – краток и ясен, но мы ничего не смогли отобрать для печати. Ваши стихи читали члены редколлегии, в частности С. А. Поделков, с большим вниманием прочитали их работники отдела поэзии – И. Озерова, я. Стихи часто, как говорится, «книжные», т. е. редко идут от жизни, и даже там, где материал свеж и там лежит налет книжности. Это – главное препятствие.
Попадаются стилистические огрехи. Вот несколько примеров.
Как нафталин лежит на ветках иней…– это чистый Саша Черный. В его «ключе».
Чем дальше в лес, тем сумрачней и глуше И хочется сказать – тем больше дров…– эти строки нельзя воспринять всерьез, они слишком пародийны.
Будешь вмиг обрызган россыпью жемчужной…– «Россыпь жемчужная» – штамп.
Но, в общем, таких «огрехов» немного.
К большому нашему сожалению, отобрать для печати ничего не удалось.
138
Письмо от 31 января 1964 года // ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 287. Л. 1. С этим отзывом резонируют несколько лаконичных записок, полученных вдовой Минаева, не оставившей попыток напечатать хоть строчку из его стихов: «Я не нашел ничего. Прошу других членов редколлегии почитать. Вт»; «Ничего не выбрал. Л. С.» (ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 406. Л. 1).
139
Письмо от 21 июня 1966 года // ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 287. Л. 3.
К середине 1960-х его здоровье ощутимо портится; верный себе, он зарифмовывает свой последний инскрипт на «Прохладе» – через тридцать восемь лет после выхода книги: «То поясница, то коленка, / То ноет здесь, то там болит, / А значит, Дмитрий Шепеленко, / Теперь я тоже инвалид».
24 мая 1967 года он пишет письмо К. Федину, прося его (на тот момент – первого секретаря Союза писателей СССР) о денежном вспомоществовании:
«Уважаемый товарищ Федин.
Необходимость заставляет меня к Вам обратиться, т. к. я сейчас без средств к существованию, лишен возможности получать даже самую мизерную пенсию. Дело в том, что у меня не хватает ни творческого стажа, ни производственного стажа для получения пенсии. Мои стихи, в частности, книга «Прохлада» давно забыты и стали теперь достоянием лишь коллекционеров. Я, конечно, имею и производственный стаж, десять лет был артистом балета Большого театра, но в 1922 году ушел из театра. Печатался я в разных изданиях по 1927 год, а начал печататься в 1913 году, состоял членом Всероссийского союза поэтов. Несмотря на это, Литературный фонд Союза писателей СССР отказал мне в назначении мне пенсии [140] . А состояние здоровья у меня очень плохое, мне 74 года, я очень плохо передвигаюсь. Прошу Вашего содействия в назначении мне академической пенсии.
140
В архиве сохранилось недатированное ходатайство В. К. Покровского, вероятно, предназначавшееся для Литфонда: «Вскоре достигающий 75-летия литератор Н. Н. Минаев начал печататься еще до первой мировой войны и занимался профессиональным литературным трудом 20 лет (1913–1933). В позднейшее время Минаев работал в разных учреждениях Москвы на скромных должностях, не имеющих отношения к основной группе его творческих интересов – поэзии.
Вполне естественно стремление старого поэта войти в коллективную литературную среду, – как для творческой связи, так и для последующего оформления хотя бы минимальной пенсии, каковою н не обладает из-за прерывности штатного трудового стажа» (ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 404; здесь же выписаны имена и телефоны лиц, вероятно, готовых поручиться за него: Е. Ф. Никитина, И. А. Горев, Н. М. Медведева, В. М. Лобанов).
141
ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 162 (машинописная копия).
Ответа на это письмо он не получил. Спустя двадцать дней, 14 июня, его не стало.
Комментарии
Архив Минаева сохранился с полнотой почти исключительной; несмотря на три ареста, два из которых были по политическому обвинению и сопровождались обысками и изъятием рукописей, большей части творческих и эпистолярных материалов удалось уцелеть. Помимо череды счастливых случайностей (увенчанной передачей бумаг в феврале 1990 года на вечное хранение в Отдел рукописей Государственного Литературного музея) этому способствовала и твердая нацеленность фондообразователя на сбережение эталонного корпуса собственных стихотворений. В частности, предчувствуя дальнейшие мытарства, он изготовил полное собрание своих стихов, зашифровав их примитивным, но безотказно действующим шифром – по первым буквам каждого слова. В отсутствии живого сочинителя текст этот принципиально не мог быть расшифрован, но при этом мог служить безупречным подспорьем авторской памяти: «Т. н. к. н. т. / Н. д. ч. / С. ч. к. / В. к. м.» – такими строчками, записанными сплошь, заполнялись блокноты с тем, чтобы по миновании опасных дней, концентрат вновь обратился в связные строки:
«То не какая-нибудь тля, Не дюжина чертей, Сошлись четыре короля Всех карточных мастей» («Баллада о четырех королях»)Эта же жесткая ориентация на противодействие энтропии определила и чрезвычайно строгий учет, которому подвергал Минаев свои тексты. Так, например, среди материалов архива сохранилась полная картотека стихотворений, алфавитный указатель к стихам (с взаимоотсылками заглавий и первых строк) и другие справочные материалы. Столь же четкий надзор был и над всеми стихотворными коммуникациями: Минаев копировал себе все рифмованные (иных же практически не признавал) инскрипты на своем единственном сборнике стихов, альбомные записи, эпиграммы и пр., т. е., по сути, сам был себе и архивариусом, и филологом и библиографом: в укор современным ему представителям этих профессий.
Нельзя сказать, чтобы архив его обошелся вовсе без утрат. Среди наиболее болезненных дезидерат – «Трагическая поэма без названия», читавшаяся им на литературных вечерах с 1927 года и отобранная при обыске в 1929 году; от нее осталось восстановленное автором по памяти вступление и пересказ ее, отложившийся в материалах следственного дела. Не разысканы тексты нескольких ранних стихотворений, факт существования которых известен нам из составленного Минаевым списка публичных выступлений (не исключено, впрочем, что ряд их был переделан до неузнаваемости; ср. коллизию со стихотворением «Сияет солнце утомленно…» I «Застенчиво и утомленно...»; С. 755–756). Не вполне опознаваемы иные стихи из алфавитного перечня (так, значащиеся там «Бородинские жители» могут означать сохранившееся ст-ние «3. Е. Сотниковой – С. И. Кожухов», написанное от лица директора Бородинского музея, а могут – неизвестный нам текст). Некоторые тексты, не попавшие в итоговый свод, вероятно, могут быть со временем извлечены из черновых тетрадей. С другой стороны, мы печатаем несколько стихов, не попавших в итоговый перечень – по недостаточному художественному уровню или просто по забывчивости.
В 1966 году, за год до смерти, Минаев заказал в Отделе справочно-библиографической работы и научно-информационной библиографии библиотеки им. Ленина справку о своих публикациях. Тогда еще была цела легендарная картотека публикаций в периодической печати (ныне утраченная, по всей вероятности, безвозвратно), благодаря чему старший библиограф Колосковская составила для него итоговый свод прижизненных публикаций. Их оказалось общим числом сорок шесть – меньше пяти процентов его творческого наследия (за пределами библиографии остались считанные выступления в зарубежной печати). Таким образом, главным источником текста для нынешней (и последующих) книг оказываются рукописи, обилие и специфика каковых потребовали выработки текстологических принципов, лишь отчасти корреспондирующих с традиционными. Перед тем, как перейти собственно к характеристике комплекса манускриптов, нужно сделать важную оговорку: у Минаева в обиходе было два почерка, практически не похожих друг на друга: одним он писал все письма, деловые бумаги, черновики стихов и пр. (далее – почерк А); другим же – только беловики стихотворений (почерк Б). Вот краткое описание рукописей, использованных при составлении этой книги.
1. Рабочие тетради (ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 1–32). Черновые тетради, заполненные почерком А. Использовались нами по преимуществу лишь для верификации пограничных чтений.
2. Зашифрованные тетради. Вероятно, их было довольно много, но сохранилась только одна (ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 97). В нашей работе не использовалась. Почерк А.
3. Отдельные рукописи стихотворений. Небольшое количество творческих рукописей Минаева, отколовшихся от основного архива, хранится в РГАЛИ, РГБ и ИРЛИ, а также в частных собраниях. Часть их отложилась в редакциях журналов, куда они отправлялись в надежде на публикацию, некоторые осели в архивах лиц, биографически близких Минаеву. Все они по возможности учтены в текстологическом комментарии; разночтения (кроме пунктуационных и строфических) оговорены. В ряде случаев именно рукописи этого рода служат источником текста для публикации.
4. Публикации в периодических изданиях. Их выявлено около 50-ти, с хронологическими границами 1913–1929. Все они учтены в текстологической части комментариев; этапы переработки текста (подчас довольно значительной) зафиксированы.
5. Инскрипты. При жизни Минаева вышла единственная книга – «Прохлада». Благодаря обстоятельности автора, сохранившего в записной книжке реестр получателей подносных экземпляров, мы знаем, что им было раздарено сто тридцать шесть ее экземпляров, первый из которых был преподнесен 21 января 1926 года, а последний – 3 февраля 1951 года (плюс к этому – некоторое количество неучтенных экземпляров, хронологически последний из которых был подарен 22 мая 1964 года). Подавляющее их большинство (а может быть и все) были снабжены инскриптами, причем по большей части – стихотворными. Копии их Минаев сохранял в своем архиве (убирая только прозаическую часть: обращение, подпись, дату). В случае, когда известно местонахождение оригинала, источником текста для публикации служит именно он. Единичные прозаические дарственные надписи Минаева на коллективных сборниках учтены и приводятся в комментариях.
6. Семь беловых тетрадей, заполненных почерком А (ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 89–95). Стихи, помещенные в них, практически лишены авторской правки; записаны тесно, вплотную друг к другу, очень мелкими буквами. Все они заполнены в 1950-е годы (три – в 1955-м) и, вероятно, представляют собой опыт восстановления по памяти основного корпуса стихов после утраты части архива, либо попытку создания текстового депозита, который на время был отъединен от основного собрания рукописей, но потом туда вернулся. Варианты, предъявленные в этом источнике, зафиксированы в текстологическом комментарии; кроме того, иногда он служит для уточнения датировок (все эти случаи оговариваются отдельно).
7. Единственная вышедшая при жизни книга Минаева – «Прохлада». В качестве источника текста вошедших в нее стихотворений взят экземпляр, подаренный Минаевым Дмитрию Шепеленко 22 мая 1964 года (РГАЛИ. Ф. 2801. Оп. 2. Ед. хр. 48): в него рукою автора были внесены не густые, но значительные поправки.
8. Сорок девять рукописных книг (ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 33–82, среди которых затесалась поэма Б. Садовского «Нэти»). Написаны почерком Б. Эти книги, созданные между 1940 и началом 1960-х годов, представляют собой главный источник для описания и публикации творческого наследия Минаева. Концептуально – это прямое продолжение традиции рукописных книг 1919–1921 годов с одним существенным отличием: они не предназначались ни для продажи, ни для раздачи, но только для сбережения корпуса текстов. Внешний облик их слегка разнится: Минаев использовал и казенные клееные тетради на 98 листов и, вероятно, сшитые самостоятельно, книжечки небольшого формата из грубой бумаги. У каждой книги была обложка, иногда рисованная; за ней следовал оформленный красивым орнаментом (Минаев был неплохим рисовальщиком) титульный лист с выходными данными; иногда отдельно отрисовывались и шмуцтитулы. Обычно (хотя и не всегда) каждая страница была заключена в орнаментальную рамку. В конце книги обязательно делалось оглавление; листы фолиировались. На последней странице находилась надпись наподобие следующей: «Книга сделана автором в июне 1957 года в Москве» – и тоже заключалась в отдельную рамочку.