Чтение онлайн

В летнем клубе все скамейки были заняты. Любители тайных сборищ старались не попадаться на глаза начальству, прятались в массе присутствующих. В президиуме собрания, кроме начальника колонии и заместителя по политчасти были гости из Управления, а также передовики производства. Собрание открыл подполковник Лаврентьев.

— Администрация колонии, — сказал он, — для обсуждения известной вам статьи, напечатанной в «Правде», не вела какой-либо специальной подготовки, не выделяла докладчиков. Предварительно во всех отрядах были проведены специальные беседы и громкие читки. Сегодня же нам хотелось бы в присутствии всего коллектива услышать мнения отдельных заключенных об этой статье. Кто желает высказаться, тех прошу записываться…

Роман Игнатьевич придвинул к себе листок бумаги и достал из кармана авторучку. Потом обвел глазами собрание и улыбнулся: над головами вскинулся целый лес рук.

Выступающие сразу стали говорить о необходимости укрепления дисциплины среди осужденных, о создании атмосферы нетерпимости по отношению к злостным носителям уголовных «традиций». Почти все предлагали написать от имени коллектива письмо в редакцию «Правды» и взять в нем на себя конкретные обязательства.

Записавшихся для выступлений было много. Но некоторые речи носили поверхностный характер, не были связаны с жизнью, колонии. Кроме того, выступавшие говорили и на отвлеченные темы. Поэтому скоро взял слово начальник колонии.

— Если мы с вами, — сказал он, — о материалах в «Правде» будем говорить, не касаясь нашей внутренней жизни и не упоминая о тех своих товарищах, которые вредят всему коллективу, — мы не достигнем желаемых результатов. Разве нет у нас таких, которые не прочь прожить весь свой срок в колонии, лежа на одном боку? Есть такие!

В толпе заключенных с красной повязкой на руке находился и я — следил за порядком. Когда начальник колонии сошел с трибуны, я, словно проснувшись после глубокого сна, поднял руку и неуверенно произнес:

— А можно мне сказать, гражданин начальник?

К трибуне я шел медленно, поправляя повязку на левой руке. Когда проходил мимо Бесфамильного, тот проворчал мне вслед: «Пошел докладывать, лягавый». Я не обернулся. Поднимаясь на трибуну, лицом к лицу столкнулся с Расулом и улыбнулся ему.

— Я, граждане, выступать буду не по форме, а по-своему, как умею, — начал я. — Моя совесть запятнана больше, чем у многих сидящих здесь. И мне стыдно перед многими. Взять хотя бы Расула. Вот он сидит. А мы в тюрьме вместе были и по прибытии в колонию я решил из него «вора в законе» сделать. Я знал, как это нужно делать. Все желторотые рукой бывалых затягиваются в воровские шайки. Но благодаря заботе честных товарищей и начальства Расул сегодня лучший производственник и хороший токарь. Сейчас, когда я шел к трибуне, мне вслед прорычал Бесфамильный: «Пошел, лягавый!» Вот он!

Я протянул руку и показал на Бесфамильного. По залу прокатилась волна оживления. Все захотели посмотреть на Бесфамильного в лицо.

— Бесфамильный, — продолжал я, — не станет отрицать, что в первый день нашей встречи я им был признан «авторитетом». Спасибо всем, кто помог мне опомниться, отказаться от мифа о воровском авторитете. Нет возврата к прошлому. Путь мой — в новое. Жизнь идет вокруг нас, граждане. Хорошая жизнь! Нельзя быть в стороне. Там, на свободе, нас ждут. Хотят с нами встречи…

Грянули аплодисменты. Но не обошлось и без свиста… Однако тех, кто свистел, сразу уняли. Откашлявшись, я простуженным голосом продолжал:

— Я по-своему толкую письма в «Правде». Нас многомиллионный народ предупреждает, чтобы под ногами у честных людей не путались, не мешали им спокойно жить. Из статьи в «Правде» нам не трудно сделать и свое собственное умозаключение. Если мы, пока еще не поздно, не опомнимся, не станем крепко на ноги, не зашагаем плечом к плечу с народом, то будем раздавлены.

Вновь раздался гром рукоплесканий…

В этот же вечер, хотя это и было сделано с большим опозданием, я написал письмо Насиру Джамаловичу. Сообщил ему, что я приеду к нему через годик и с родной сестрой.

Я сумел вырваться из трясины своего позорного прошлого. И по праву называю себя человеком, осознавшим свои ошибки. Работал я шофером на машине, которая обслуживала производственную зону. Учился на крановщика и в последнее время стал работать шофером-крановщиком. Дело свое полюбил всей душой. Принимал участие в общественной жизни отряда. В колонии окончил десятый класс.

Очень трудно передать волнение человека, который начинает познавать радость труда и к которому обращаются, как к трудовому человеку. Ах, если бы все люди чувствовали какой большой смысл заключен в этих словах: трудовой человек!

Каким бы наглым ни был тунеядец, он все равно понимает, что он ничтожен среди других, остальных, настоящих людей! Когда я начал работать шофером-крановщиком, мне казалось, что я даже вырос физически, стал высоким и стройным. Видимо, это оттого, что я теперь ходил с гордо поднятой головой. А ведь я долгие годы думал, что мои руки неспособны к труду. Но сейчас я вспоминаю об этом только с чувством омерзения к собственному прошлому. С каждым днем мои трудовые успехи приносили мне новые радости. Мне говорят, что там, в колонии, я стал водителем автомашины. Неверно это! Я стал водителем своей жизни. Этим водителем меня сделал мой труд. Нельзя жить для себя, если ты не живешь для других, если ты им не нужен…

Дочитав последнюю тетрадь, я вышел в коридор. В утренней, еще дремотной тишине деловито, как часы, постукивали на стыках колеса поезда. Безоблачное утро еще до первых лучей солнца пробудило бесконечную степь…

Я все еще находился под впечатлением прочитанного и почти вслух говорил далекому, невидимому герою повести:

«Тебе, друг, сегодня хорошо. Но помни, завтра будет лучше! Вчера мечтавший только о хорошем дне, сегодня ты, недавний правонарушитель, стал уже в один ряд со всеми, кто строит лучшее будущее.

Ты узнал на примере своей судьбы, что нет гуманизма благороднее, чем тот, когда люди во имя человечности спасают павшего и возвращают в жизнь.

Ты понял, что делает свет; проникающий в темные, обманутые души. Солнце, природа излучает этот свет? Нет, его излучает новый человек…»

В просторном кабинете начальника подразделения было многолюдно: беседовали с вновь прибывшими в колонию.

Невольно обращала на себя внимание одна женщина лет сорока, невысокого роста, с неспокойными карими глазами. Всем своим обликом и неряшливой внешностью, то презрительной, то безразличной маской лица выражала она отвращение к этой официальной процедуре.

Майор Аббасов уже давно наблюдал за ней, а Болдырева, изредка бросая косые взгляды на нового начальника, тоже, видимо, изучала его. Аббасов же спокойно, не торопясь, перелистывал личные дела. Как бы сверяя данные анкет, он задавал знакомые уже осужденным вопросы и получал на них вялые, заученные ответы. Изредка он посматривал на женщин и, казалось, кое-что из интересующего его улавливал в интонациях их голосов.