Незваный гость. Поединок
Шрифт:
Контора совхоза стояла на краю поселка. От нее не был виден порядок домов на главной улице, куда свернула директорская машина, но по новым крышам, блестевшим на солнце, по белым кирпичным корпусам домов Меденцева заключила, что поселок не так давно отстроился заново.
Одним концом улица подходила к саду. Из-за домов выступала стена тополей, между ними белели стволы берез — совсем уж диковинных для степи.
Веяло сухим, горячим ветром.
Мимо Меденцевой проходили люди, одни в контору, другие из нее. Многие кланялись ей, как знакомой.
Двадцать минут, наверное, прошло, а директор еще не показывался.
«Письмо написать Борису, что ли...» — подумала она. Блокнот и карандаш были с нею, в сумке. Еще раз взглянув в сторону, откуда, по ее мнению, должен был появиться директор, она принялась за письмо.
«Дорогой Борис! Я уже на месте... Сейчас сижу на солнцепеке возле конторы совхоза и жду директора. Не знаю, будет ли он покладистым, чтобы выделить мне транспорт, рабочих. Ты ведь знаешь, как этого всегда трудно добиться. А подкрепление — всего-навсего жалкая бумажонка от Кузина. Это наш начальник экспедиции, ты его должен знать. Он похож на индюка, у него длинная шея и небольшая голова с загнутым носом. Какую ерунду пишу!..
Я должна сказать тебе самое главное: хочу видеть тебя. Не прощаю себе того, что не могла прорваться к тебе в палату, когда приходила в больницу. Правда, было уже поздно. А отъезд назначили так неожиданно. Самое большее, что я могла сделать, — это оставить записку. Передали ли ее тебе? Если нет, то я не знаю, как оправдаюсь перед тобою. Но ты простишь меня, конечно! Надеюсь, что мы скоро встретимся здесь, где-либо на Джаман-Куме. Это так называют здесь пески. Правда, мне не придется работать на этом урочище, я буду кочевать севернее. Проси Славина понастойчивее, он человек хороший, поймет тебя и направит сюда. Пусть мы будем не так близко друг от друга, но все же сможем видеться хотя бы раз в две недели. Я верю, что ты скоро приедешь. Я жду тебя, милый Борис...»
Меденцева услышала возле себя шаги и поспешила захлопнуть блокнот. К ней подошла полная, гладко причесанная женщина.
— Вы, кажется, к директору? — спросила она.
Меденцева встала, поздоровалась.
— Дмитрий Степанович задержится. Просил вас подождать еще с полчаса. Может быть, вы пройдете? Вам там удобнее будет писать... А то что же так, на солнце...
В приемной директора женщина пригласила Меденцеву присесть и сама прошла за свой столик с бумагами.
— У Дмитрия Степановича, знаете, дочурка больна, Светка... Ему врач позвонил. Будто пищевое отравление... Известно, без материнского глаза. А со старухи какой спрос...
Женщина говорила так, будто и Меденцева была в курсе всех событий в семье директора, как все в совхозе.
— А вы к нам по какому делу?
Меденцева сказала.
— Этот канал вскружил всем голову. Только и разговоров, что про воду. Правда, что в этом году начнут рыть?
— Осенью. А мы будем готовить основу для оросительной сети совхозов. Еще приедут геологи, буровики...
Полчаса пролетели в разговоре незаметно. Несколько раз открывалась дверь. Меденцевой все казалось: директор! Но заходили другие люди, и все они спрашивали Дубкова. Наконец, появился и он, среднего роста, широкий в плечах, с бронзовым от загара лицом.
Дубков обратился не к Меденцевой, как она ждала, а к секретарю:
— Дарья Филипповна, очень прошу вас: навестите вечерком Светку. Я сейчас уезжаю на третье отделение. Вернусь к утру...
Дубков перевел взгляд на Меденцеву и жестом показал на дверь в свой кабинет.
В кабинете Меденцева предъявила свое удостоверение, письмо Кузина. Читая, Дубков нахмурил брови.
— Собственно, вы будете работать не только на землях нашего совхоза, — вдруг сказал он.
«Ну вот, начинается», — подумала Меденцева.
— Да, но мой ряд — основной. К нему привязываются...
Меденцева не договорила. Дубков повел черноватой бровью, как показалось ей, недовольно.
— Кто еще приедет?
— Инженер Виднов. Он передаст отметки на триангуляционные пункты. Знаете, это вышки такие на буграх. Мы определяем координаты их. Кроме того, Виднов поставит репера... Видели когда-нибудь выступающие из земли трубы или рельсы? Вот на верхнюю часть их и передаются высоты — отметки над уровнем моря. Без этой работы нельзя...
— Благодарю вас за консультацию, — перебил ее Дубков.
Меденцева подумала, что она, пожалуй, совсем ненужно разъясняет директору азбучные истины, ждала, что он снисходительно улыбнется, но Дубков оставался серьезен.
— А этот Виднов тоже приедет ко мне с таким же предписанием? — Дубков приподнял со стола письмо Кузина.
— Нет... Он будет комплектовать отряд в Жаксы-Тау.
Дубков вздохнул с облегчением и уже ласковее взглянул на Меденцеву.
— Если бы вы знали, Нина Михайловна, как нам нужна вода!.. Конечно, канал сразу не соорудишь... Мне вот хотя бы на Джаман-Куме колодцев нарыть. Ведь раньше там табуны паслись, на лиманах неплохие худуки были... Скорее это дело проворачивать нужно, а вы...
Да, к сожалению, ее работа далека от худуков.
— Вам откуда будет удобнее получить транспорт: с первого отделения или... Вы где намерены жить?
Дубков отодвинул от себя бумаги и взглянул на Меденцеву, теперь прямо в глаза. Она ждала увидеть на его лице отражение того впечатления, которое она должна была произвести своей внешностью. Что там говорить, она привыкла к тому, что мужчины не скрывали своего восхищения ею. Но лицо Дубкова оставалось непроницаемым. Оно ничего не выдавало, кроме служебного внимания к ней.
— Мне лучше было бы жить на центральной усадьбе. Так считает и Кузин, мой начальник.
— Ну что же, послушаемся Кузина...
Дубков позвал секретаря и попросил:
— Пригласите ко мне Бектемирова и Галкина.
Дарья Филипповна предупредила:
— К вам много...
— Пусть заходят, все.
В кабинет ввалилось человек десять. Начался тот разговор, который могут вести люди, хорошо и давно знающие друг друга и то дело, которое они ведут. Дубков с одними соглашался, других просил еще раз подумать, проверить, выслушивал просьбы, удовлетворял или отклонял их. В общении с людьми он показался Меденцевой интереснее и умнее, чем в разговоре с ней. Споря, он словно вспыхивал внутренним теплом и светом, который чувствовался в его сероватых глазах, в чуть обозначавшейся улыбке, в жесте. В Дубкове поражала необыкновенная гармония, которая редко встречалась в других. Меденцева невольно вообразила на месте этого человека Лугового, постаралась его представить в разговоре с этими людьми, но не смогла: Луговой не получался.
Вошли еще два человека, те самые, которых пригласил Дубков, — его заместитель Бектемиров и главбух Галкин. Дубков подсунул им бумаги Меденцевой и показал на нее черноватой бровью:
— Сделайте, пожалуйста, все, что нас просят... Инженер Меденцева вас введет в курс дела. Заключите договор, как положено, но предупреждаю, — Дубков перевел взгляд на Меденцеву, — по максимальным ставкам. И определите Нину Михайловну на жительство...
Вечером Меденцева сидела за столом в отведенной ей квартире в совхозе и дописывала письмо Луговому. В доме было тихо. Только слышалось, как за дверью, на кухне, хозяйка тетя Паша гремела посудой, да на стенке тикали ходики.
«Милый Борис! Продолжаю письмо... — писала Меденцева неторопливым, твердым почерком. — Меня уже «определили на жительство», как сказал Дубков. Это директор совхоза, человек очень симпатичный. Вообще здесь хорошие люди. Особенно Бектемиров, заместитель Дубкова. Он сказал, что выделит мне не верблюдов, а шайтанов. Он и меня назвал шайтаном. Наверное, это у него любимое слово. Я поселилась у тети Паши в крохотной комнатушке с двумя оконцами. Одно — на улицу, другое — во двор. Спать буду на высокой, под потолок, кровати. Как на троне. Прямо смешно. Впрочем, в совхозе мне придется бывать редко, даже не каждый выходной...»