Чтение онлайн

«Скажи, ты что, нездоров?» — осторожно спросила меня Марлен. «Ты добился такого успеха, почему же ты пишешь такую ерунду?» Это было солью на мои раны. И, кроме того, она никак не могла понять, что с текстами песен, которые я написал для Modern Talking, можно было покорить весь мир.

«О'кей, Марлен — сказал я — может, с заумными текстами и можно создать панк–группу, но такое не пройдёт в поп–музыке, такие вещи просто несовместимы.»

Марлен удивляла меня. Это была интересная, культурная, образованная, взыскательная дама, которая давала мне понять, какой я клёвый — это здорово сказывалось на моём самомнении. «Глядите — хотелось мне показать — эта дама заполучила Дитера Болена.» Я хотел быть с ней.

Марлен вообще–то была подружкой продюсера «Polonaese Blankense», мне нужно было прояснить наши с Эрикой отношения. Я поставил её перед фактом, хотел, чтобы она переехала: «Слушай, Эрика, не беспокойся, я оплачу тебе новую квартиру».

Для Эрики это был гром средь ясного неба, она ни о чём не догадывалась, ничего не предвидела. Она была глубоко оскорблена, кричала в бешенстве: «Увидишь, что из этого выйдет!» Она была слишком горда, чтобы сказать: «Пожалуйста, останься со мной!» Забрала Марка и ушла.

Удивительно, но как только Марлен оказалась в нашей кухне и, похаживая вокруг медного цвета вентиляционной вытяжки, заявила: «Не очень–то здесь чисто», я осознал: «Болен, ты умом тронулся!». Я помчался к Эрике в Поппенбюттель, район Гамбурга, где она обитала, обошёл дважды вокруг дома, собрался с мужеством и позвонил. Помню, как будто это было сегодня: дверь отворилась, а Марки ползал по линолеуму в кухне. Моё сердце разорвалось пополам, я понял: Дитер, твоей семье здесь не место. Я сам себе казался самой страшной свиньёй на планете. В порыве раскаяния я пал перед Эрикой на колени: «Эрика, пожалуйста, пожалуйста, прости меня! Это моя ошибка. Такое никогда больше не повторится!» Она заставила меня с час поползать перед ней. Потом я поехал домой, где была Марлен, и попытался объяснить ей то, что объяснить невозможно: «Мне жаль, я ошибся, тебе нужно уйти, через десять минут сюда вернётся моя семья». Но, даже потерпев поражение, Марлен оставалась истинной дамой. «Хорошо, раз уж ты так на это смотришь!», сказала она и, упаковав вещи, ушла.

Действительно, Эрика вернулась ко мне. Я хотел стереть свою ошибку, приносил домой цветы, мы ходили гулять, катались на велосипеде. Я был милым супругом. Но, честно говоря, это было ни что иное, как фасадная краска, под которой скрывалась трещина. Я хотел испытать все средства, а потому предложил: «Слушай, Эрика, как тебе идея отправиться в турне всем вместе, с Марком? Тогда у нас будет больше времени друг для друга».

Первые два дня прошли, без сомнения, хорошо. Марки пролепетал свои первые слова: «Пап — Пап–пап» и «Авто–авто–авто». А я был как раз с ним в этот важный для него момент. Я был действительно горд собой. Когда он размахивал своей бутылочкой в салоне первого класса «Луфтганзы», мне приходилось спешно вытирать пиджак соседа: «Простите! Вам сюда чай попал!»

На третий день пришла серая реальность. Фридерик Габович, фотограф из «Bravo», подошёл ко мне и испуганно начал: «Слушай, Дитер, твою жену никуда нельзя брать. Она же всегда говорит правду!» Накануне Эрика громко выдала: «Дитер, да они же здесь все подхалимы и жополизы!»

Может, такое можно было бы стерпеть, но мы как раз прибыли в Мадрид. Марки бежал вдоль стены отеля, и вдруг упал в бассейн. Я закричал: «Марки!» и прыгнул за ним. Мне никогда не забыть глаз моего сына, лежавшего там, на дне бассейна и глядевшего на меня. Эрику это доконало.

Кёльн принёс не много радости. Марк споткнулся о металлическую ступеньку трапа. Когда Эрика попыталась поднять нашего кричащего сына, у него над правой бровью обнаружилась зияющая рана, как от удара топором. «Мой ребёнок! Мой ребёнок! Кровь! Кровь!» — Эрика чуть не потеряла сознание. Марка отвели к врачу, где его заштопали, а потом Эрика схватила ребёнка подмышку и сбежала с ним домой, в Гамбург.

Вот и всё, что касалось совместных путешествий. В следующий раз, когда мы возвращались из ещё более длинного турне из Москвы, где со мной обходились, как с королём, и фанаты кричали: «Дитер! Дитер!», а дома меня приветствовал душный воздух супружеского гнёздышка: «Прикрывай дверь туалета за собой — сказала Эрика — ты же знаешь, ребёнок ходит в кошачий туалет».

Вскоре фасадная краска облупилась, осталась только, так сказать, видимость супружества, только с более жёсткими правилами. Вернувшись из своего последнего путешествия в Ниццу, по тому, как Эрика спускалась в мою студию в подвале, я понял — надвигается гроза.

«Привет, Эри…» — это я ещё успел произнести. Я потом — бах! — что–то ударило меня по голове. На этот раз «чем–то» оказалась гитара стоимостью в 1200 марок. В моём чемодане Эрика обнаружила трусики дамы по имени Джинни. Джинни выглядела как младшая сестричка Уитни Хьюстон, это был мой первый опыт общения с девушкой с генами шоколадки. Собственно, это была подружка сына Удо Юргенса, но Юргенс–младший не знал, что мы, так сказать, были партнёрами по бильярду, и что я тайком взял Джинни в Ниццу.

Попрощавшись с Марлен, я похоронил своё стремление изменить имидж в одежде. Я его просто игнорировал. С того времени семья Болен появлялась на людях в розово–голубых мешковатых одеяниях. Мы стали живыми манекенами фирмы «Адидас». Дело в том, что в результате рекламной кампании выяснилось: нас обожает именно молодёжь. Собственно, ничего не надо было выяснять, достаточно было лишь посмотреть на чарты. «Эй, Дитер! Супер! Ты так популярен! Твоему стилю одеваться хотят следовать все! А эта кроссовка на обложке! Это нужно как–то использовать!» С того момента раз в две недели в дверь звонил посыльный и выдавал картонную коробку, битком набитую спортивными костюмами из парусины карамельного цвета. А всё семейство Болен носилось вокруг. Как будто 365 дней в году мы собирались в кемпинг.

Конечно, теперь я иначе отношусь к этому, а тогда не задумывался особо. На тему «стиль жизни» я больше не говорил. Я решил, что это простой, удобный и, прежде всего, дешёвый способ решить проблему обмундирования.

4 ГЛАВА

Нора или последний гвоздь в крышку моего гроба

Всё чаще Томас приходил к нам в Бергштедт в гости и брал с собой свою подружку — девятнадцати лет, со светлыми волосами, самоуверенную забияку из Кобленца, метр восемьдесят ростом. Имя — Нора Баллинг. С ней он как–то переночевал под нашей крышей. Никакого неудобства она не причиняла, за исключением того, что для разговоров всегда выбирала одну и ту же тему — различные виды туши для ресниц. Эрика вся в поту сидела рядом, а Марки с любопытством слушал, закатив глаза. Тогда как нам с Томасом требовалось десять минут, чтобы добежать через лес до «Старой мельницы», чтобы чего–нибудь перекусить, Норе требовалось не менее часа, чтобы переодеться к ужину.

Когда вышел второй хит Modern Talking, она начала вмешиваться в наши дела. Она была как рыбья кость в горле, которая только царапает глотку, не двигаясь ни вперёд, ни назад, а только поперёк.

«Давай встретимся, нам срочно нужно кое–что обсудить!» — неожиданно заявил Томас. Мы договорились встретиться в восемь вечера в гамбургском отеле «Интерконти». Почему–то «Старая мельница» в лесу и Бергштедт показались ему неподходящим местом. Я вошёл сквозь вращающуюся дверь в «Интерконти» и увидел его сидящим с Норой. Оба держались за руки, оба прекрасно одеты, с новенькими золотыми часиками на запястьях.

Мы что–то выпили, не прошло и десяти минут, как Нора начала диктовать свои первые условия: «Так и эдак дальше не пойдёт! Сперва я буду прослушивать новые песни! И слова песен будут впредь обсуждаться со мной!» Мне казалось, что на меня наскочила лошадь. Я не узнавал своего советника по туши для ресниц.

Томас не издал ни звука. И мне вдруг стало понятно — он же полностью у неё под каблуком.

«Вот здорово — ответил я — с кем это здесь будет что–то обсуждаться?»

А она: «Да со мной же!»