Чтение онлайн

Нам предстоял концерт под открытым небом в Бельгии, собралось 25 000 зрителей. И снова Томас отказался в последний момент. К счастью, за границей из Modern Talking знали только пару ботинок с обложки сингла «You're My Heart, You're My Soul». Ни одна душа не знала, что Modern Talking — дуэт. Я один стоял на сцене, сходу выдумывая слова приветствия: «Бонжур, Брюссель! Здравствуй, Бельгия! Я счастлив, что вы все здесь собрались! Поехали!» — и заиграл, открывая рот под фонограмму вместо Томаса.

Наконец, было ещё одно выступление в Стокгольме, вести концерт должна была какая–то женщина. У Норы в этот день крыша уехала совсем далеко, и дамочка распорядилась: «Моего мужа не будет объявлять никакая женщина! Или ведущую сменят на конферансье мужского пола или мы улетим назад.» На что шведы помахали рукой: «Что ж, пока, неудачники!»

Вот так я видел, что рушатся мои надежды. Казалось, угрожают моему счастью, я снова не был уверен в завтрашнем дне. Я смотрел на Нору и слышал, как она — вжик–вжик — резала на части дело всей моей жизни.

Cheri Cheri Lady

Октябрь 1985 года. Всего 7 месяцев прошло после «You're My Heart, You're My Soul», а у наших критиков уже желчь пошла изо рта: свет увидела «Cheri Cheri Lady», третий номер один. Успех первых двух был сенсацией, а теперь музыкальный мир на ушах стоял, и в этом исключительно заслуга Томаса. Написав песню, я хотел, было, выкинуть её в корзину для бумаг, ибо счёл чересчур простой. Но Томас выудил её из мусора и предложил: «Это клёво, давай всё–таки запишем её!» За это я и теперь готов целовать ему ботинки.

Между тем Норочка не отказывала себе ни в браслетах из чистого золота, ни в цепочках от Картье. Когда она приходила, слышно было за километр — бряк–бряк–бряк. Она выглядела, как женщина племени маа из Кении, на ней, случалось, висело миллиона на два побрякушек.

Мы прилетели на музыкальный фестиваль в Сан — Ремо. Сразу по прилёте Томас и Норочка затворились в номере, двери на замок, телефон прочь, окна тщательно занавешены, не только гардинами, но и простынями. Никому нельзя войти. Никто не мог поговорить с ними. Чтобы не возникло недоразумений, расставлю точки над «i»: они там играли в настольные игры — в гальму, веришь–не–веришь, мельницу. Как–то во время игры у обоих разыгрывался голод, и, возможно из–за того, что Нора не могла прочесть меню, они заказали всё подряд, всё, что было. Четыре официанта катили через холл громадный столик на колёсиках, уставленный яствами. Томас с Норой приоткрыли серебряные крышки, потыкали всюду вилкой: «Да, это хорошо… да, и это тоже… а остальное унесите отсюда!» Кельнеры прикрыли всё крышками, два блюда остались, а остальные 98 отправили на кухню. Платить пришлось нашей фирме.

В некоторых заграничных поездках нас сопровождал Гилле Гиллекамп, человек, которого и впрямь ничто не могло вывести из равновесия. Человек с железными нервами, вот был бы подходящий супруг для Норочки! Его основной обязанностью было следить за её настроением и успокаивать её, с чем он блестяще справлялся. Как–то раз Нора решила отправиться по магазинам, а Галле был единственным, кто владел итальянским. Она ворковала, как голубка, сразу стала мягкой, как масло. Гилле звонил, искал, делал то и это и, в конце концов, отвёз её вместе с Томасом в магазин свадебной моды в центре Сан — Ремо. Там она откопала себе свадебное платье стоимостью 30 000 марок — и сразу в отель. Ни спасибо, ни пожалуйста, дверь на замок, телефон прочь, жалюзи опущены. С того момента Нора забыла о Гилле и снова вела себя не вежливей чурбана.

Top of the Pops

Март 1986 года. Мы поехали в Англию, где «Brother Louie» за одну ночь покорил чарты — наш четвёртый хит и третий альбом. В Лондоне мы остановились в отеле «Дорчестер», сарае высшего класса как раз напротив Хайд–парка. И когда я утром спускался к завтраку, чтобы съесть яйцо, кельнер в ливрее сказал: «No, no, no, no, Sir!» Я спросил: «Что значит — no?», последовал ответ: «Вам нужно надеть галстук».

Как каждый молодой исполнитель, конечно же, я мечтал попасть в чарты Англии. Передача, в которой нам предстояло выступить, называлась «Top of the Pops». На острове она уже лет 10 была священной коровой поп–музыки, но в Германии до того совершенно неизвестна. Мы вошли в зал, где должны были проводиться съёмки, загримированный под дискотеку: светомузыка и сексапильно разодетые хиппи. Мы должны были стоять наверху, на сцене, а все танцевать внизу. Но тут прибыла Норочка и возмутилась: «Эй, да здесь же танцуют девчонки!»

Парень, руководивший съёмками, ответил: «Ну да, логично, что здесь танцуют девчонки. Девчонки и парни. Не верблюды же!»

А Нора на это: «Пусть все убираются. Никто не будет здесь танцевать, когда выступает Modern Talking. Когда выступает Modern Talking, студия должна быть пуста.» Ей не требовалось особого повода, главное — всем мешать и побольше важничать. В принципе, как Верона Фельдбуш: эта обязательно поедет назад, когда все другие едут вперёд.

К тому же надо знать: когда в Англию приезжают музыканты из Германии, это выглядит так же, как если в Германию едут певцы из Польши. Могут, наверное, и спросить: «Вы украли эту песню?» Но никогда не скажут с уважением: «Круто, вы на первом месте!» Так что Нора со своим приказом «Все вон!» до смерти насмешила англичан, которые потом оборвали все провода своими звонками в BMG в Германию. Они хотели выкинуть нас из передачи. Я уж не знаю, что пришлось пообещать BMG создателям Top of the Pops, во всяком случае, был найден какой–то компромисс: половину девчонок убрали, и Томас согласился выступать.

Ёб. ный Ганс

Нам предстояло ещё одно выступление на «Ипподроме», популярнейшей дискотеке Лондона. От радости я мог изречь только: Вау! И снова — вау! Вау! Вау! Там на самом деле пели все те, кто был популярен в 80-е: Джорж Майкл, Bananarama, Ким Уайльд. Но вот чего мы не знали: Нас объявили как парочку гомиков, которые помимо любви занимаются музыкой. Со времён Pet Shop Boys и Bronski Beat такие группы пользовались бешеной популярностью. Но, как говорится, до нас–то это не дошло. Потный и нервный стоял я за сценой, ожидая, пока нас вызовут. Мы с Томасом выстроились по стойке «смирно», слушая голос ведущего, который говорил: «…ра–ра–ра…Modern Talking…ра–ра–ра…! Поприветствуем их…» Сигнал — наш выход!

Мы пошли, но, ещё не дойдя до сцены, я оглянулся, и вдруг сообразил: Томас улизнул. Я стоял в одиночестве на сцене и видел три тысячи лиц перед собой. Музыка пошла, Томас исчез, а я думал: Что же происходит, старина? Впоследствии выяснилось следующее: не мы, так Нора выяснила, что это мероприятие являлось, по сути, вечеринкой для педиков. Конечно, фирма подложила нам свинью, не предупредив ни о чём, но менять что–либо было поздно. Секунд тридцать постоял я беспомощно на сцене, а потом народ начал свистеть, и я смылся.

Томас тотчас же побежал к машине, а меня не выпускали из дискотеки. Меня ругали последними словами, правда, мой английский тогда не слишком хорош, так что понял только три слова: «Задница» и словосочетание «Ёб. ный Ганс». У меня в глазах стояли слёзы. Англия, я верил, могла бы стать нашим трамплином в мир. У меня в голове заранее крутился целый фильм: блестящее выступление на «Ипподроме», первое место в английских чартах и четыре недели спустя — потрясающий успех в Америке. Вместо этого меня оплевали и готовы были разорвать на части. Я выучил ещё три слова по–английски: «Фашист, вали отсюда!»

Я отправился в свой номер. В эту ночь мне предстояло быть самым одиноким человеком на земле. В животе начались сумасшедшие боли. Я сидел, скрючившись, как жареная сосиска и беспрерывно думал: «Вся моя карьера! Всё, ради чего я трудился! Всё это разрушено!» В такую ночь, в такой ситуации, когда ты сидишь один на гостиничной кровати, и только телевизор бормочет что–то, всё становится огромным. Твоё горе. Твой страх. Твои сомнения. Я думал: Что же, ты выбросишься сейчас из окна? Погубишь себя? Но, слава Богу, вместе со страхом, сомнениями и горем во мне просыпалась трусливая крыса. Я остался сидеть на кровати и ничего не сделал.