Чтение онлайн

Матиас Рейм

Ещё в самом начале успеха Blue System я обнаружил, что у меня имеется подражатель. Всё чаще бывало, что я, листая журнал, говорил: «Эй, глянь–ка, это же я!»

А потом приглядывался повнимательней и думал: не, это всё–таки не я.

Моя пиратская копия, так сказать, клонированный Дитер, был на 10 сантиметров ниже меня ростом. Такая же причёска, наверное, крашенные волосы, такие же шмотки, гримм. Имя мутанта было Матиас Рейм, по прозвищу Маца.

На обложке своего первого сингла «Verdammt, ich lieb dich» («Чёрт побери, я тебя люблю») Маца обладал бородкой и был темноволос. А потом он сцапал моего визажиста, Марго Шейерманн, по прозвищу Маго. Когда Маго готовила меня для фотосъёмки, грим состоял в первую очередь из психологии: «Эй, хорошо выглядишь! Какой загорелый! Что же тут гримировать, Дитер?» Ну и, может, втирала немного геля в волосы. Готово! Надо заметить, что фотосъёмка для меня — одна из противнейших сторон этого бизнеса. Я захожу в фотостудию с соответствующей миной и здороваюсь с визажисткой. У неё должны быть чуткие пальцы, чтобы я подготовился, и со мной можно было нормально работать. А Маго достигала такого же результата своим «Эй» и каплей геля.

А с Матиасом всё было наоборот: она замазывала его гримом, закрашивала его личность, его имидж медвежонка. Красила ему пряди как жиголо, велела отрастить волосы и купила приличные шмотки. И дублёр Болена готов. Я расценил поведение Маго как государственную измену. А так как она ещё много чего умела, можно представить себе моё разочарование, когда она открыто ушла к Матиасу.

Со времени взлёта «Verdammt, ich lieb dich», которая потеснила с первого места «Nothing Compares 2 U» Sinead O'Connor, Матиас возгордился и стал считать себя великим: во–первых, он знал всё, а во–вторых, знал лучше всех. И, в-третьих, он имел наглость подкарауливать меня за кулисами ежегодного ZDF–хит–парада и разговаривать со мной с дружеской фамильярностью. Я должен был петь там «Lucifer», честно признаюсь, против Матиаса с его «Verdammt, ich lieb dich», 16 недель на первом месте, я был дохляком.

«Эй, послушай — заявил он, будто бы очень обо мне волновался — я тебя не понимаю! Почему ты продюсируешь таких идиотов, как Рой Блек? Ты и впрямь должен делать всё и за всех? Я бы так не смог».

На это я ответил: «Знаешь, Матиас, в чём же, собственно, наше отличие?»

А он: «Не, я не знаю».

Я: «Примерно в ста тридцати миллионах проданных пластинок».

А Матиас, как карликовая такса, что всегда стремится облаять собаку повыше себя: «Ну конечно, и музыки такой мне тоже никогда не написать».

У меня лопнуло терпение: «Знаешь что? Побеспокойся–ка лучше о своём собственном мусоре! И если ты и взаправду такой великий композитор, каким себя считаешь, попробуй написать что–нибудь для других! Посмотрим, как у тебя это получится!»

Вот так слово за слово, так что Маго пришлось встать между нами, пытаясь не допустить, чтобы я и моя переводная картинка избили друг друга. «Уберите этого идиота подальше от меня — я был в ярости — иначе за себя не отвечаю!»

На этом месте можно поставить точку в рассказе о Матиасе Рейме. Я не могу вспомнить ничего достойного внимания, разве только то, что Маго стала фрау Маца, а Матиас после своей «Verdammt, ich lieb dich» был продюсером ещё пяти разных музыкантов, и все пятеро его усилиями благополчно заглохли.

10 ГЛАВА

Надя или солнечное сияние в Гамбурге

Моя семейная жизнь складывалась по итальянскому принципу: Эрика, мать, заботилась о детях и, кроме того, была моим лучшим товарищем. Весь день напролёт, проглотив только один бутерброд с утра, я бежал на работу и вечером валился замертво в кровать. Вот такая семейная жизнь. На стороне иногда бывали вечеринки, несколько девочек, чтобы развеяться.

Если бы не это и не золотые пластинки на стене, я бы даже не знал, что живу на свете.

Как–то по пути я встретил симпатичную девушку по имени Надя. Я точно помню, мы повстречались впервые на дороге у «Kleines Faehrhaus» («Будка паромщика»), любимого кафе всех старичков и старушек в Альстере. «Вау! — воскликнул я, обращаясь к моему другу Томасу — она или никто!»

До меня не дошло, что она чёрная. Потому что когда Наддель находится не на солнце, кожа её выглядит такой же светлой, как у меня, у тебя и у смерти. Мне она показалась итальянкой. Знаю, никто не поверит, но первым, что я увидел, были её глаза — огненные, обжигающие, экзотическое лицо. Я не заметил ни её шикарной груди, ни длинных ног.

Несколько дней спустя мы снова как по волшебству столкнулись около двух часов ночи в гамбургской «Mezzanotte». На ней была чёрная юбка и красная футболочка в стиле болеро с таким шикарным вырезом, что и у бычка кровь бы закипела. Я был столь взволнован, что даже не смог толком произнести своё имя. А когда эта Надя направилась к автомату с сигаретами, я потащился за ней, как комар за своей жертвой. Она стояла у автомата, всецело поглощённая выковыриванием денег из сумочки. Я, как истинный джентльмен, спросил: «Может, тебе помочь?»

Она ответила: «Да».

Мне пришлось встать на колени, чтобы вытащить сигареты из щели. Сделал я это, потому что автомат был низок, а я боялся, что если Надя наклонится, её полненькая грудь выкатится из декольте. Потом мы побрели назад, постояли рядом, как два идиота. В конце концов, Надя взяла инициативу в свои руки и спросила: «Что ты хочешь выпить?»

Я взглянул на неё и подумал: слушай, ты не можешь заказать шампанское, для неё это слишком дорого. И сказал: «я бы выпил пива!»

Подошла официантка и принесла для меня пиво. Когда Надя собиралась расплатиться, я взглянул в её портмоне и обнаружил там только мятую банкноту в 10 марок, как раз хватило, чтобы заплатить за кружку пива. Вот это да, думалось мне, она оставит здесь свою последнюю мелочь, только чтобы угостить тебя. Этого ещё ни одна женщина не делала ради меня.

В тот же миг кто–то схватил меня за рукав с другого боку. Ах да, чуть не забыл! Я же вышел на улицу с девочкой по имени Токси, и теперь она почувствовала себя глупо и одиноко на улице. Начала кудахтать и клеваться, отреагировала, как и все цыпочки в таких случаях: «Эй, что ты там болтаешь с этой бабой? Ты же со мной! Пойдём, давай поговорим!»

Но я уже нашёл свою богиню ночи и не мог глядеть ни на кого другого. Вау! Вау! Вау! думал я, глядя на Наддель, вот это женщина!

Она была безмерно весела, танцевала, просто ожившее солнечное сияние. Живя с Эрикой, я ничего такого не знал. Моя жена была сурова и серьёзна, просто лапша с гуляшем. Эта Надя вырвала меня из одиночества будней. Ей было 22 года. В ней было столько милой несерьёзности, что мой разум отдыхал рядом с ней. Ей нравилась простота и лёгкость мышления. Она была как третья бутылка шампанского. Или как четвёртая, кто знает!