Чтение онлайн

С другой стороны, если от них что–то зависело, то я мог рассчитывать на моих родителей. Тогда они становились львами, защищающими своего детёныша. Подобное случилось в тот день, когда я занимался в школьном спортзале на кольцах. Я ударился головой и упал на мат. Совершенно оглушённый, я, тем не менее, быстро вскочил на ноги. Кровь хлынула из носа и из ушей. Изображение перед глазами расплывалось, и было частично скрыто за молочной пеленой. Ничего не соображая, я бесцельно побрёл, качаясь, к раздевалке, собрал свои шмотки и покинул школу, никто меня не остановил, и никто из учителей не обратил на меня никакого внимания. Потеряв ориентацию в пространстве, я неуверенно шатался по Ольденбургу, одежда наизнанку, все «молнии» расстёгнуты. И ни один прохожий не заговорил со мной и не удивился: «Эй, парень, скажи, что с тобой стряслось? Чем мы тебе можем помочь?» В этом было отчасти виновато время: тогда людей на улице просто не интересовало, текла ли у кого–то, как у меня, из носу кровь, и мог ли этот кто–то оценивать адекватно обстановку.

Шатаясь, я прошёл не то 6, не то 7 километров до дома и там рухнул на руки отцу прямо у входной двери. В бессознательном состоянии я был доставлен в окружную больницу Ольденбурга. Там мне поставили диагноз: «Перелом костей основания черепа и волосная трещина черепной коробки». И ещё там говорили избитые фразы, как то: «Герр и фрау Болен, надейтесь на то, что с вашим сыном всё будет в порядке.»

Должен сказать, что жизнью я обязан своему отцу. Он повернулся на каблуках и повёз меня в частную клинику. Теперь он ни на что не скупился. Восемь недель я пролежал в больнице, первые недели в абсолютной темноте. Меня мучили безумные головные боли, всё в голове шло кувырком. В голове стучало, когда я говорил. Мне осторожно пытались намекнуть, что это может продолжаться всю жизнь, но я не думал об этом. Зато все мои школьные друзья заходили на часок–другой навестить меня. Родители приносили мне мои любимые кексы с какао и осыпали меня подарками. Объедаловка, толкотня и почти праздничное веселье царили у моей постели, только об истинных причинах удара головой, о том, почему я вообще оказался в больнице, никто никогда не пытался узнать. И хотя все мои одноклассники были рядом, когда я упал, никто не хотел сознаваться, что видел что–то. Да и я сам не хочу ни о чём вспоминать.

Энрике

Когда мне исполнилось 15 лет, я обзавёлся шикарной гривой до плеч, с удовольствием потягивал после школы пивко, предпочитая всякому другому свежее Jever Export, охотнее всего торчал в полутёмном «Greta Green», излюбленном месте встреч всех школьников, где игрались современные хиты из чартов «Obla Di, Obla Da» Битлз и «Eloise» Барри Райена. Там я познакомился со своей самой большой любовью — с Энрике. Её отец был известным глазным врачом, она была воспитана на балете, белом рояле в гостиной, горничных и уроках латыни. У Энрике были чёрные волосы, карие глаза и гибкая фигурка. Эстефания Ольденбургская, мой любимый тип женщин. Мою семью родители Энрике называли " разбогатевшими нуворишами из пригорода». Энрике всё время давала мне понять, каким жутким типом она меня считала. Не то, чтобы я ей не нравился, нет, её от меня просто тошнило. Хотя внешне она держалась вежливо и на моё токование отвечала, что она «не уверена» и «не знает». Но она ни за что не хотела встречаться со мной. Мне не оставалось ничего другого, кроме как подкарауливать её в «Greta Green». На танцплощадке я всё время вертелся перед ней с литаврами — косил под Элвиса. Это был беспроигрышный метод, смягчавший сердца девчонок, но Энрике игнорировала меня, болтала со своими подругами, флиртовала с другими парнями.

Но, как утверждала, моя бабушка «Вода камень точит». Так случилось и с Энрике. Каждый вечер, как по будильнику, я подходил к ней и говорил, как здорово она выглядит. Что я весь день думал о ней. Что она женщина всей моей жизни. Я говорил чистую правду, насколько такое вообще возможно. Я думаю, Энрике чувствовала это. После трёх месяцев тяжких трудов я был услышан ею.

Она была моей принцессой. Это была противоположность, которая меня притягивала: она, ходившая каждую неделю в оперу и в театр, такая чистая и в свои 13 лет, конечно же, всё ещё девственница. Она сидела всегда с прямой спиной, грациозная, как русалка. У неё дома всегда пахло свечами, тогда как у меня дома свечи горели лишь на Рождество. Для чего же иначе электричество? Энрике была женщиной, которой я мечтал обладать, моей богиней, превосходство которой я осознавал. Только в одном я чувствовал себя лучше её: когда я убирал ноты, она не могла сыграть даже «Маленького Ганса». «Послушай» — говорил я ей — «Ты пять лет училась играть на пианино и не можешь сыграть без нот вообще ничего, где же твоё творческое начало?» Тогда она смотрела на меня обиженно и плакала.

Через полгода я познакомился с её родителями: мы сидели вместе за столом — Энрике, ее отец, мать, четверо сестёр. Её отец вдруг наклонился ко мне и шепнул: «Дитер, мне нужно поговорить с тобой с глазу на глаз». А я спросил: «Да, в чём дело?» А он: «Надеюсь, ты меня правильно понимаешь, моей дочери только 14 лет…» Он говорил немного напыщенно и туманно, так что я ему ответил: «Да, если Вы имеете в виду, что я не должен спать с Вашей дочерью — так это я давно уже сделал!» На что её папочка легонько размахнулся и влепил мне такую затрещину, что я растянулся около стола. До конца моих дней мне было запрещено приходить домой к Энрике.

Таким я был и прежде: взрослые ненавидели меня хронически. И я заметил, какое это иногда щекотливое дело — говорить правду. По–видимому, существуют различные виды правды — такая, которую можно произнести вслух, и такая, которую лучше утаить. Я по сей день так и не понял, какая из них какая.

С той поры Энрике и я начали встречаться тайком. Я любил её неистово и был хронически ревнив. Было время, когда я дни напролёт просиживал на дереве перед её домом и наблюдал в бинокль, кто заходил и выходил оттуда. Она рассказывала мне, что собирается делать домашние задания с девочками и ещё какими–то типами, а я хотел удостовериться, что она меня не обманула. Я приходил после полудня и бесконечно долго сидел на этом дерьмовом дереве.

Ночью Энрике вылезала через окно своей комнаты и — топ–топ — бежала 7 километров ко мне, а затем бросала камушек в окно моей комнаты. Я впускал её, мы прокатывались круг (или два круга). Рано утром в 3 часа — топ–топ–топ — она бежала 7 километров до дома. Мои родители узнали об этом, когда я, несмотря на летевшие в окно камни, проспал приход Энрике. Единственным человеком, которого разбудил этот шум, был мой отец: он посадил Энрике в свой «Мерседес» и, ни слова не говоря, отвёз её домой. Даже меня не разбудил. Что касалось историй с женщинами, я мог рассчитывать на отца: «Мы, мужчины, должны поддерживать друг друга.»

Потом пришла осень, глупое дерево потеряло все свои листья, и я решил перенести слежку за Энрике на весну. Кроме того, меня ждала моя музыка. С тех пор, как я впервые взял в руки гитару и стал первым в хит–парадах Люлле, я был помешан на мечте сделаться музыкантом. Я приходил из школы, швырял ранец под кровать, сочинял музыку, отбивал такт на гитаре, пока не приходили мои товарищи: ещё одна гитара, бас, ударные. Тогда, в душной тёмной котельной в подвале моего дома всё и начиналось, ещё не идеально, но начало было положено. Здесь, в нашей темнице, мы мечтали о ярко освещенных стадионах, полных народа. Домашние задания оставались невыполненными — у меня ведь были дела поважнее. Но однажды терпение отца лопнуло — зверски взбешённый постоянным шумом в доме, он ворвался в мою комнату и заявил: «Твои школьные успехи оставляют желать лучшего! Но теперь с этим покончено!». И — хруп — от гитары остались лишь мелкие обломки. До сих пор у меня в ушах треск ломаемого дерева. Я взвыл. Так рыдать можно только тогда, когда ты ради гитары неделями копаешься в грязи на картофельном поле. Когда ты уже видишь себя жмущим руку Полу Маккартни. А потом приходит отец и мгновенно превращает твои мечты в кучу обломков. А мой отец, толстокожий человек с душой динозавра, едва не расплакался вместе со мной. В тот же день у меня появилась новая гитара, и я мог играть дальше. Я косил под Боба Дилана и начал сочинять протестантские песни: «Падают бомбы, но едва ли мы что–то изменим, не нужно протеста, что–нибудь должно случиться…» Всё это в стиле «Blowing In The Wind». Костёр — гитара — песни.

Синтезаторная лихорадка

«Не ползать, а строить» — если человек с душой динозавра что–то делает, то доводит дело до конца. Когда мои кумиры из радиоприёмника-Deep Purple, Urian Heep, короче, самые важные иностранные группы, все как раз обзавелись синтезаторами, мой старик поверил в мои творческие силы. Конечно, я не упустил возможности поставить его в известность, что такая вот шарманка была бы неплохим подарком, и что моей группе следовало бы быть получше укомплектованной. Получилось так, что и к Рождеству я попросил тот же подарок — маленькую «Филокордию» за 1950 марок. За три дня до рождества я не мог сомкнуть глаз — так сильно волновался. Моё воображение не могло нарисовать, как я нахожу что–то клёвое под ёлкой. Ни одному подарку я не радовался так сильно. С гордостью поставил я мою маленькую милую «Филокордию», моего ягнёночка, в комнату и сутки напролёт без еды и питья молотил по ней. «Я хочу стать композитором» — заявлял я всем и каждому.

Мои родители измученно улыбались, постоянное бренчание чуть не довело их до нервного истощения. «Этого достаточно, чтобы играть в кругу семьи," — считал мой отец — «ты можешь выступать на свадьбах и похоронах, но семью этим никогда не прокормить.» Конечно, папа не мог удержаться, чтобы не запустить свой любимый сценарий конца света: «Однажды я зайду с друзьями на вокзал, а там будешь стоять ты, бродяга, со шляпой в руке». Собственно, я должен быть ему благодарен за это, он был для меня мотивационным тормозом. Именно потому, что его не увлекли мои идеи, я был точно уверен, чего я действительно хочу.

В пятнадцатилетнем возрасте мы с моим товарищем Чарли организовали нашу первую группу: «Mayfair». А настоящей группе, разумеется, нужно выступать. Я подошёл к пастору Шульце и сказал: «Послушай, нам нужен на вечер дом церковной общины.» Мы продали 300 билетов по марке за штуку. Но перед выступлением нас с Чарли охватила предстартовая лихорадка, и мы так волновались, что вынуждены были зайти в пивную и опрокинуть полтора литра пива. Сам концерт длился 5 минут. Я крепко держался за синтезатор, меня качало, а Чарли блевал за сценой. Мегапровал!