Чтение онлайн

Однажды, в начале января, он по пути домой заехал в город к генерал-майору Вернеру, чтобы передать ему пачку книг, заказанных в научной библиотеке. Вернер, находившийся уже несколько дней в отпуске, пригласил Шанца в дом. Они говорили о служебных делах, расспрашивали друг друга о новостях и об общих знакомых. Когда же Вернер начал разворачивать связку книг, Карл подошел к роялю «Фёрстер», принадлежавшему дочери генерала. Шанц слышал в прошлом году ее игру, и ему очень понравилось исполнение Катрин. Но в начале декабря Катрин внезапно умерла…

После ее смерти Шанц не виделся с генерал-майором. Внешне Вернер не изменился. Его движения были легкими и уверенными, глаза смотрели, как всегда, живо и внимательно. Он казался даже более дружелюбным, чем обычно. Это объяснялось, видимо, тем, что на нем не было военной формы.

Шанц провел правой рукой по крышке рояля и слегка приподнял ее одним пальцем.

— Ты ведь умеешь играть? — спросил Вернер.

— Давненько не играл, не один год прошел…

Вернер откинул крышку и ногой выдвинул табурет из-под рояля. Шанц сел и взял несколько аккордов. Пальцы тяжело ложились на клавиши, струны звучали громко и нечисто… Шанц хотел было встать, но Вернер не позволил ему этого сделать. Он поставил перед Карлом ноты: полонез ля бемоль мажор Шопена. Шанцу была знакома эта трудная фортепьянная пьеса, требующая большого мастерства. Он опять попытался было встать, но Вернер и на этот раз не дал ему подняться. Командир дивизии не произнес ни слова, но его движения были столь решительны, что Шанц перестал сопротивляться и невольно углубился в ноты. Он подумал, почему Вернеру вдруг захотелось, чтобы кто-то поиграл на рояле его дочери, почему ему захотелось послушать именно этот полонез, в котором не было ничего печального, который по духу вообще не имел ничего общего с утратой, со смертью. Полковник предполагал, что Вернер, быть может, таким образом хотел избавиться от чего-то, возможно, от воспоминаний о дочери или от той тишины, которая постоянно напоминала ему о ее смерти.

Шанц начал играть, но очень скоро почувствовал, что неловкость пальцев и внутренняя неуверенность не позволяют ему точно передать содержание музыки. Во всяком случае, в этот день и в этом доме…

Шанц прервал игру на середине произведения. И тут позади него кто-то всхлипнул. Полковник оглянулся. Вернер прижимал к себе жену, которая вошла с улицы и была еще в пальто. В одной руке она держала шарф, в другой — меховую шапку. Вернер кивнул Шанцу и сделал успокаивающий жест. Шанц услышал, как Лоре Вернер сказала, выходя из комнаты:

— Я подумала… мне показалось, что это Катрин… — Остальные слова потонули во всхлипываниях.

Направляясь к машине, Шанц мысленно поклялся, что никогда больше не прикоснется к роялю.

Воспоминания о занятиях музыкой и несбывшиеся мечты о карьере музыканта уже не причиняли Шанцу прежней боли. И все же он не мог отделаться от них и время от времени мысленно анализировал прошлое. О своих упущениях, ошибках, неиспользованных возможностях человек размышляет порой всю жизнь, но одного это почти не мучает, а другого угнетает. Шанц относился к числу людей, которые умели найти воспоминаниям подобающее место среди тех важных событий современности, участником которых он являлся.

В конце улицы в туманной дымке появилась чья-то тень. Она медленно отделялась от туманного занавеса и начинала обретать четкие очертания. Шанц узнал Фридерику. Узнал не по походке, не по фигуре — она была еще слишком далеко. Шанц узнал дочь, потому что она, как обычно, шла посередине улицы. Иначе по поселку она никогда и не ходила. Карлу казалось, что дочь идет сквозь строй, а с двух сторон на нее замахиваются шпицрутенами. Выстроившиеся в ряды дома словно приготовились нанести удар, а столбы с проводами напоминали огромные шомпола. И все это замахивалось на его Фридерику, которая для многих в поселке была бельмом на глазу. Кое-кто из женщин усматривал в ее присутствии такую опасность, что, зайдя в воскресенье с мужем и детьми выпить кофе в кафе, пересаживался за другой столик, лишь бы их не обслуживала эта ветреная Фридерика.

Слышать об этом было очень неприятно. Шанцу, пожалуй, более неприятно, чем дочери, которая не обращала никакого внимания на женщин, спокойно ходила посередине главной улицы и почти всегда с новым ухажером, с улыбкой показывая ему на окна, в которых замечала физиономии любопытных.

О ней много судачили и создали ей такую славу, что многие сразу же начинали прислушиваться к разговору, если упоминалось ее имя. У одних она возбуждала интерес, у других вызывала возмущение. Некоторые пытались поговорить на эту тему с фрау Шанц, которая не знала, что ей отвечать, и очень переживала за свою дочь. Приходили подобные «доброхоты» и к самому Шанцу, а некоторые даже жаловались на Фридерику его начальнику, произнося при этом слово «выселение». Все они опасались за своих подрастающих дочерей либо сыновей. К тому же приходилось считаться и с капризной модой. Более взрослые девочки, подражая Фридерике, высоко закатывали брюки на сапоги, вязали длинные, до самой земли, шарфы или мечтали о слишком коротких юбочках с разрезом сбоку вдоль бедра.

Фридерика приближалась. Она шла, сдвинув красную косынку на затылок. Она уже несколько лет носила косынки только красного или синего цвета. И снова отец подумал, что дочь словно проходит сквозь строй, и ему захотелось сейчас же выйти ей навстречу и принять на себя эти невидимые удары.

За последние четыре года он редко вступался за Фридерику, когда ее обижали. Он молча воспринимал усмешки и замечания одних и возмущение других. Выслушивая советы друзей навести наконец порядок в семье, он согласно кивал, втайне надеясь, что однажды Фридерика сама уедет из поселка. К тому же уже давно нельзя было разобрать, что в пересудах о ней соответствовало истине, а что было пустыми сплетнями. Шанц, однако, так ничего и не предпринял.

Когда Фридерике исполнилось восемнадцать лет, Шанц вообще перестал говорить с ней на темы морали. Один раз он все же попытался это сделать, но дочь решительно замотала головой и, подняв вверх руки, вышла из комнаты. Она соблюдала единственное требование родителей — не приводить в дом никого из своих друзей. «Если я кого-нибудь однажды приведу, — сказала она как-то отцу, — то это будет тот человек, за которого я хотела бы выйти замуж, или, по крайней мере, тот, от которого я бы хотела заиметь ребенка». И хотя Шанц редко заступался за дочь, он не поддерживал и жену, которая начинала покрикивать на Фридерику всякий раз после того, как кто-нибудь в поселке громко выражал ей свое сочувствие или, напротив, демонстративно не здоровался при встрече на улице. Мать и дочь никогда не были особенно близки, а в последнее время стали просто чужими.

Медленно, спокойно Фридерика приближалась к дому. Намокшие от дождя волосы ее казались тяжелыми и матовыми, как влажная солома. Внешне она не походила на отца. Шанц и его жена были намного выше и грузнее. Оба выросли в деревне, и в них осталось что-то от силы и дородности крестьян. И все же у Шанца с дочерью было что-то общее. Фридерика представлялась ему легкой, почти невесомой, как его руки, какими они были, когда он еще играл на фортепьяно. Их прежняя легкость и подвижность, казалось ему, нашли продолжение во Фридерике, воплотились в ней. Это сравнение пришло ему в голову на одном из танцевальных вечеров.

28 февраля офицеры штаба дивизии, командиры частей и их заместители отмечали День Национальной народной армии ГДР. Пригласили и Шанца как бывшего сотрудника этого штаба. Жена его в это время болела ангиной. Фридерика же, отработав утреннюю смену, вернулась домой и слушала наверху, в своей комнате, новую пластинку. Шанц несколько раз постучал ручкой швабры по потолку кухни, и музыка сразу же стала тише. Шанц повторил сигнал, и вскоре Фридерика появилась в дверях и спросила:

— В чем дело?

— Если хочешь, пойдем со мной на вечер.

Фридерика устало закрыла глаза. Кожа век над густыми ресницами была светлой, и Шанц заметил, что она слегка подрагивает, как у маленьких детей, когда те засыпают.

— Ты действительно намерен взять меня с собой? — спросила Фридерика, открыв глаза.

Отец утвердительно кивнул. Для него это был последний праздник здесь, а он так давно не показывался с дочерью на людях.

— Иди приоденься, — сказал он.

Фридерика пристально посмотрела на отца. В глубине ее глаз вспыхнула радость и постепенно разлилась по лицу.