Чтение онлайн

Воины Никоарэ живо смастерили для него скамью и столик на кривых ножках, тут же забитых в песчаный берег. А рядом для отдыха его и защиты от комаров атаман рыболовной ватаги укрепил густую сетку в виде шатра, закрытого со всех сторон.

– А остальные разведут костры и будут спасаться от комарья дымом, пояснил, смеясь, атаман.
– Нынче вечером мы уж сами по силе возможности охраним гетмана, а в иные вечера оборонят его другие, да и не токмо от комаров, а и от злых слепней защитят.

– Правильно поступаешь и верно говоришь, дед Барня, - сказал негренский капитан.

– Добро!
– ответил атаман и отошел. Однако тут же неподалеку остановился и почесал за ухом.
– Не знаю, как мы устроимся с ужином, сказал он, будто лишь теперь задумался над этим, - не найдется у нас столько мисок и ложек.

– Не беда, дед Барня. Разве не знаешь: рэзеш, отправляясь в путь, не забывает прихватить деревянную ложку и миску. И нож у него есть, и соль.

– Ну, если у вас даже соль имеется, не о чем и тужить нам, капитан Козмуцэ. Все уладится. Сказал бы еще кое-что, да боюсь.

– Кого?

– Ну, понятно, не государя. Посмотришь на него и по глазам видишь, каков он человек. А есть у вас тут старый ратник, и велел он мне не тревожить государя. Ступай, говорит, займись своими делами. А только ежели я сейчас не потолкую с гетманом Никоарэ, раз уж он к нам пожаловал, то когда же еще толковать? Гетман Никоарэ уходит, а нам, значит, оставаться без его ласкового слова?

Никоарэ услышал и, улыбнувшись, поднял голову.

– Подойди, дед Барня, и рассказывай, в чем твоя печаль.

– Да мне-то что, славный гетман. Я на своем веку всего натерпелся... Кожа у меня задубела, а вот что будут делать сыны и зятья наши? Все больше скудеют и промысел и прибытки. В прежнее-то время, в пору моей молодости, всюду открыты были нам торговые пути, а днестровские сомы, вот такие, как тот, которого поймали мы для твоей светлости, были в цене. Теперь же просто понять не могу, отчего закрылись пути и вверх и вниз по реке и к ляхам?

– Как так не понимаешь? Очень даже хорошо понимаешь отчего, улыбаясь, возразил негренский капитан.

– Откуда мне знать, капитан? Я ведь дряхлый старик, пень старый, восемьдесят восемь годов мне стукнуло. В пору моей молодости не было турок в Хотине и татар в Кэушенах.

– А говоришь, не знаешь! Но есть тут и другие причины, гетман ведает о них. Придет время, и очистятся наши земли от измаильтян.

– Стоят тут, как тучи черные, капитан. Так они нас прижали, просто душа вон!

Подкова ласково улыбнулся.

– Дедушка, велю я своему казначею Раду отдарить тебя - получишь два талера за своего сома.

– Нет, славный гетман, - гордо выпрямившись, сказал дед Барня, - сома этого мы в дар твоей милости преподносим ото всего сердца. А если оплатить ее, любовь-то, то уж какая это любовь?

– Дед, будет дурить-то, - хмуро напустился на атамана старик Гынж. Два талера - красная цена четырем быкам.

– Да знаем мы цены, не сомневайся, ратник. Только вот любовь-то наша к гетману подороже будет и четырех, и четырехсот, и четырех тысяч быков. Да и не продается она, коль уж на то пошло, ратник.

– Сдаюсь, дед, - сказал капитан Петря, прижимая к груди сухощавого старого рыбака.

Солнце стояло еще высоко, и стрелы его молниями сверкали в волнах Днестра, когда к Подкове подошли лэкустенский атаман Агапие и дед Митря.

– Государь, - сказал, поклонившись, Агапие, - я пришел подтвердить свое слово и получить твое государево дозволение. Близок час переправы. Куда ты едешь, и я стремлюсь. По осени, как упадут с деревьев листья, начнем собираться; а когда весна растопит иней на окнах и вода взломает лед, - все, кто сговорился, явятся к твоей светлости.

– Слово наше твердо, Агапие, - ответил Никоарэ.
– Дьяку я дал наказ записать тебя в мой войсковой реестр.

Затем Никоарэ обратился к старику Митре:

– Прежде чем переправиться через Днестр, хочу попросить тебя кое о чем, дед Митря. Повернись ко мне здоровым ухом и слушай. Садись.

– Ничего, я и постою перед тобой, государь, и выслушаю твое повеление, - отвечал старик.

– Садись. Не государь твой говорит теперь, а брат, и не повелевает он, а просит. По воле случая остановились мы недавно у берегов Молдовы. И узнал я там хороших людей, исцелили они недуг мой и облегчили страдание души. Я хочу написать письмо мазылу, у которого жил в Дэвиденах, и врачевательнице матушке Олимпиаде - той, что живет в Филипенах. Осенью либо зимой ты или Агапие загляните туда и привезите мне весточку от них.

Оба лэкустенских рэзеша поклонились.

– С радостью исполним повеление твое, батюшка, - отвечал дед Митря.

Подкова потребовал у дьяка Раду перо и чернил и принялся писать на бумаге цвета слоновой кости добрые слова своим друзьям.

Младыш Александру присутствовал при разговоре брата с лэкустенскими крестьянами. Все же, когда Никоарэ ненадолго оторвался от своего письма, мысленно перенесясь в отдаленные места к давно отшумевшим событиям, он отважился усесться возле него и с волнением, которого не мог скрыть, спросил:

– Что за грамоту пишешь, батяня?

– Пишу, Александру, матушке Олимпиаде, она была мне второй матерью. А что?

– Ничего. Знать хотелось.

– Еще пишу дэвиденскому мазылу, спрашиваю, что поделывает тот удивительный муж, о коем частенько вспоминает дьяк Раду. Да и мне он по душе пришелся. Коли не ошибаюсь, звать его Гицэ Ботгрос.

Никоарэ поднял глаза, улыбаясь собственной хитрости; но взгляд Александру был мрачен и дик: видно было, что мысли его где-то далеко.

– Жаль мне тебя, Александру, - шепнул ему Никоарэ.

Младыш растерянно улыбнулся своему батяне, и глаза его прояснились.

– Не знаю, что со мной, батяня. Верно, болен я.

– Недолги весны, Александру, но время все исцеляет, - мягко сказал Никоарэ.

Александру покачал головой, как будто не соглашаясь с ним. Хитрец все не отходил от Никоарэ и, заглядывая через его плечо, с жадным вниманием читал краешком глаза те слова, которые брат выводил на бумаге.

"...А еще желаем узнать добрые вести о крестнице твоей Илинке..."