Чтение онлайн

– Скорее в сатану он верует!
– ввернул смелый хохол.

– Нет, добрый пахарь, - во Христа. Хотя можно бы сказать, что в наши дни кое-кто легко меняет бога и не очень отличает образ спасителя от святого Злота.

Лица судей осветились улыбками.

– Позор сей ложится не на банкира Коста Лули; позор сей, добрые господа и братья, ложится на наши головы, на всех нас - и малых, и великих. Позор сей ложится на головы отцов и дедов наших. Ведь деды и родители наши дали своим саблям облениться, не изгнали измаильтян из пределов земли христианской; мы же терпим бесчестье оттого, что поступаем так же, как деды и отцы наши, позволяя нечестивцам попирать нас ногами. Не так уж много лет тому назад конные орды султана Сулеймана опустошили Валахию, Молдавию, Семиградье и Венгерскую страну; Крым и Буджак сдавили нам бока; вот уж образованы в Тигине и Хотине турецкие раи [турецкие провинции]; вот уж морские крепости в руках измаильтян; уж заперто море и для наших торговых людей, и для немецких, и для генуэзских купцов; заперты пути с севера на юг и с запада на восток. Спросите у бакалейщиков, продают ли они еще лимоны и апельсины, померанцы и ананасы, есть ли еще в их лавках перец, корица и соль. Спросите у шинкарей, могут ли они еще привозить молдавские вина; ни воск, ни брынза в мешках, либо в копченых бабах [для вывоза либо для дальнего пути горцы прессуют и коптят брынзу] не приходят более из Молдавии; пусть спросят юные госпожи, где им найти шелка и жемчуг, а если и найдут они для себя уборы, где взять деньги, чтобы купить их? Торговля оскудела, прибытки уменьшились; мало стало людей в нашем городе. Кое-кто поворотил к земле; иные устремились во Львов, да и там нашли то же самое.

Кто же поднял меч против наших душителей? Милостивые господа, тут я нового вам ничего не скажу. Вы и сами знаете: поднялись храбрые воеводы и поработали мечом; одни пали, на их место встали другие. И до наших дней держат они меч в руках.

– Ион Водэ молдавский, - пробормотал смелый хохол.

– Вот именно, добрый землепашец, тот самый Ион Водэ, который погиб, борясь за народ христианский. Вот и наше запорожское козачество защищает, как Ион Водэ, свободу родной земли и охраняет нас со стороны моря и Дуная. В вольном крае наших запорожцев собираются крепкие сабли христианства. Там держит неусыпно меч в руках гетман Никоарэ Подкова и другие воины.

Кто не слышал имени сего витязя? Куда только не долетела слава о нем? Еще в молодости он живота своего не щадил, сражаясь за своих братьев, за нас всех. И я думаю, известно вам, что в сей Святой День Воскресенья, перед полуднем, его милость гетман Подкова собирается переправиться у Липши через Днестр к нам в Могилев. У гетмана были свои расчеты, когда он вступил на родину свою, в Молдавию, а теперь он уходит из родительской вотчины из-за недругов своих. Так как он брат Иона Водэ, то новый господарь Петру Хромой страшится его, зовет против Никоарэ турок. А некогда свободная Молдавия трепещет перед измаильтянами да татарами, засевшими в Буджаке, и послушна их воле. И не удивился бы я, ежели бы и наши владетели замков прислушались к угрозам служителей Порты и встретили бы гетмана недружелюбно.

– Сие невозможно, пан Тадеуш, - отвечал самый старый из судей.

– Верю и радуюсь тому, - продолжал бывший войсковой капитан Златоуст.
– Наш друг Подкова ведает, что мы собрались вершить правосудие, и ждет окончания разбирательства, дабы приветствовать славный магистрат. Гетман у нас здесь проездом в Запорожье, к месту жительства своего. Услышав о жалобе на друга нашего Романа Барбэ-Рошэ, он весьма опечалился, зная бедствия безвременья и тяготы жизни нашей, о которых я со скорбью говорил вам. Изволил послать мне гетман Подкова двадцать пять талеров, дабы открыть двери в божий храм; и еще один талер в уплату процентов заимодавцу Лули - пусть себе наживается под покровом святого Злота. Гетман просит вас, как и я, отпустить пана Романа, ибо он не виновен. Простили мы отцам и дедам нашим, тем более надлежит нам простить моего друга Барбэ-Рошэ!

После этого патетического заключения, когда на оратора устремлены были глаза всех слушателей, а многие утирали слезы, два человека подняли руки, требуя слова; но не оба в раз подняли, а сперва один, затем другой.

Первым был седой муж, высокий и тощий, высохший, одетый в черный бархат, по обычаю венецианцев, в туфлях с серебряными пряжками и в коротких штанах до колен. Второй был сам подсудимый, его милость Роман Барбэ-Рошэ. Явив всем свою великолепную осанку и висевший на одном плече голубой доломан, отделанный черными шнурами, он презрительно поглядывал на банкира. Казалось, глаза его метали молнии в седого и невзрачного старичка; но венецианец не глядел на него, а чинно стоял, оборотившись лицом к ясновельможному суду.

– Что вам угодно, синьор Лули?
– спросил старейшина суда.

– Кланяюсь уважаемому суду и прошу слова.

– Суд дает вам слово.

– Достопочтенные синьоры судьи, я с удовольствием слушал речь всем нам известного и уважаемого синьора Тадеуша Копицкого; радуюсь, что гетман Подкова оказывает милость прихожанам Успенской церкви. Но я не хочу, чтоб хоть на одно мгновенье кто-нибудь подумал, будто я не чту веры христианской и господа нашего Иисуса Христа. Законы вашей страны допускают принятую мною меру, а посему никто не имеет права считать, что мы - хуже язычников.

– Нет, имеет, - громко выкрикнул обвиняемый.

– Слово предоставлено мне, а не вам, - сухо произнес венецианец, не глядя в его сторону.

Последовало недолгое молчание, и старый судья плавным движением руки призвал синьора Косту Лули к продолжению речи.

– Долговое обязательство, выданное заимодавцу, надо уважать или нет?
– спросил банкир, поднимая брови.

– Ну, надо, - пробормотал пан Тадеуш.
– Но как только твоя милость получит долг сполна, обязательства уже не станет. Не стоит толковать о нем, чтобы не осложнять разбора дела.

– Не могу с этим согласиться, - отвечал Коста Лули, посматривая то на достопочтенных судей, то на оратора.
– Времена сейчас, как правильно тут говорили, тяжелые, можно сказать, суровые времена. Дела у всех приходят в упадок; это тоже истина. И разве можно в такое время не брать с должников положенного процента. Всем нам известный любезный синьор Тадеуш, кажется, недоумевает. Я должен сообщить ему, что причитающаяся мне сумма, включая и пени за опоздание, начисляемые на проценты, составляет двадцать шесть с четвертью талеров.

– Неужто из-за этой четвертушки ты не примешь тех денег, что гетман соблаговолил тебе уплатить?
– необыкновенно сладеньким, вкрадчивым голосом осведомился оратор.

– Нет, я, понятно, возьму деньги, но надо, чтобы все было ясно.

– Я бы эту самую четвертушку отсчитал на твоей спине, - сказал с другой стороны залы обвиняемый и горько вздохнул.
– Панове судьи, прошу предоставить мне слово, - торжественно попросил Роман Барбэ-Рошэ.
– Я могу принять предлагаемую гетманом сумму для возволения святого храма Успения лишь с тем условием, чтобы как можно скорее рассчитаться с его милостью. Лишь только прибудут деньги от продажи хлеба и свиней, а также подати от крепостной черни, я положу к ногам гетмана сумму, которую он соизволил дать мне взаймы. До тех пор он, надеюсь, подождет. А ныне, я думаю, он должен быть признательным мне за то, что я дал ему повод совершить благородное дело. Остается небольшая сумма, которую я преподнесу синьору Лули в ближайшие дни.

– Я удовольствуюсь тем, что изволит мне дать гетман, - с важностью поклонившись, сказал венецианец и, достав долговое обязательство, сделал два шага и положил его на стол перед судьями.

Пан Тадеуш вынул кошель и, склонившись вместе с заимодавцем над монетами, отсчитал двадцать шесть талеров. Получив долговое обязательство, он разорвал его на две, затем на четыре, затем на восемь частей; зрители шумно ликовали, толпясь около него.

– Достопочтенные граждане Могилева, - заговорил старый судья, поднимаясь со своего места, и зазвонил в колокольчик, стоявший перед ним на красном сукне. Мгновенно все стихло.
– Достоуважаемые панове и пани, выйдем на встречу нашему дорогому гетману. Окажем ему достойный прием, отблагодарим и пожелаем ему удачи супротив нечестивцев...

Слушатели с большой охотой откликнулись на этот призыв и бросились к выходу, обогнав самого бургомистра и почтенных советников. Хохлы простучали сапогами по полуобвалившемуся крыльцу, бросив на ходу пану Роману Барбэ-Рошэ дерзостные слова насчет податей с крепостной черни, при помощи которых он намеревался рассчитаться за храм Успения.

Итак, переправа гетмана Никоарэ через Днестр на Украину совершилась на глазах у молдавских рэзешей, которые обнажив головы, выстроились на берегу, и при радостных кликах народа, собравшегося в то воскресенье в городе Могилеве. Лодочники с левого берега приплыли за концом паромного каната и, возвратившись, привязали его к самой древней иве на каменистом и обрывистом берегу у Могилева, а дед Барня и двое его хлопцев приняли на паром военную телегу Иле, коней и купцов, не добившихся удачи в Молдове, но сохранивших жизнь и сабли. На Никоарэ была шапка с султаном. Прежде чем вступить на паром, он обернулся к негренскому капитану и крикнул: