Чтение онлайн

Образ Николая Чудотворца из Николо-Угрешского монастыря (Третьяковская галерея)

Наконец уже в XIV веке мы находим среди чудотворных икон Святителя любимейший и образцовый тип Угодника древнерусской иконографии. Примером его нам может служить тип чудотворной иконы Святителя Угрешской, явленной по преданию также в 1383 году великому князю Димитрию Иоанновичу Донскому перед Куликовской битвой. Любимейшим типом древнерусской живописи его можно назвать потому, что с этого времени он преимущественно встречается на древних иконах; а образцовым – потому, что он в наиболее выразительном сочетании представляет все характерные черты общего типа Святителя; потому, что он наиболее понятно передает нам особенности господствовавшего в нашем иконописном искусстве Византийского стиля, и особенно потому, что он лег в основу и может поэтому служить толковым образцом типа Святителя в лицевых и толковых греческих и русских иконописных подлинниках. Частное – доличное, т. е. облачение Святителя – на этом образе, насколько можно судить о нем по передающей его ризе, одинаково со всеми вышеупомянутыми иконами; но лик – своеобразен. Можно сказать, что он соединяет в себе все главные особенности трех уже описанных типов изображения Святителя. Голова Угодника, почти совершенно круглая, высокий и еще более широкий лоб, напоминают тип образа Великорецкого, общий вид лица однако более продолговатый – типа Николы Мокрого, – нежели круглый, форма же, расположение и отделка волос на голове и бороде – типа образов Дворищенского и Крупицкого: также небольшая прядь волос над лбом, короткие курчеватые волосы по сторонам лба над ушами и за ними, короткая же курчеватая, совершенно круглая или немного раздвояющаяся внизу борода, покрывающая часть щек и весь подбородок, и более длинная внизу, чем по сторонам. Что касается стиля изображения, то это, можно сказать, стиль лучшей кисти упадка византийской иконографии: рисунок правильный и необычайно тщательный, оживший и довольно свободный от своих обычных ошибок и грубости византийской живописи того времени, и вместе с этим сухой, резкий и мрачный по-прежнему, согласно с требованием аскетического мировоззрения, продолжавшего всецело царить над умами всего восточно-православного общества. Тщательность, правильность рисунка особенно сосредоточена на замечательно отчетливом исполнении волос, бороды и черт лица. Выразительность лица достигается множеством всяких морщин, сухих и резких движек и оживок на лице – свидетелей глубоких дум и подвижнических добродетелей Угодника. При общем оливковом или совсем темном цвете лица, действительно, впечатление от этих седых благообразных волос, от этих суровых, бороздящих лицо белыми и черными линиями морщин, оживок и движек получается самое сильное: изображение если не выигрывает в художественной красоте, то выигрывает в красоте своеобразной, в величии, в простоте и в силе влияния на душу зрителя: а это, нужно заметить, и всегдабыло главною целью православной иконографии, и почти единственной целью было в те времена.

Именно таким представляют нам вид Святителя и все древние иконописные подлинники: лицевые и толковые.

Святой Николай. Лицевой подлинник. XVI–XVII вв.

Прежде всего – лицевые. Несомненно, что примерные образцы, легкие рисунки изображений святых – сначала всеми красками – предшествовали толковым подлинникам и послужили источником их. При отличительном характере христианской иконографии-правдоподобии в изображении святых, при получающемся отсюда множестве иконографических самостоятельных типов, издавна была сознана настоятельная потребность в наглядном руководстве для живописцев. В этом смысле начало лицевого иконописного подлинника, как довольно полного сборника изображений святых в порядке их годичного празднования, лицевого месяцеслова, относится еще к IX–X векам. «Зародыш такого наглядного руководства для живописцев» нам представляет еще греческий Минологий Ватиканской библиотеки, так называемый «Василия Македонянина», греческого императора, вернее же Василия II Порфирородного (с 967 г.). Здесь, в числе 430 цветных миниатюр для святых (месяцев с сентября по февраль, потому что только эти шесть месяцев содержит в себе эта рукопись), под 6 декабря мы находим первое изображение Святителя – подобие следующих подлинников. Окончательно же сложились настоящие, дошедшие до нас, лицевые подлинники, как отдельные от месяцеслова, самостоятельные сборники изображений для иконописцев, уже значительно позже. Ничего нет поэтому удивительного в том, если мы находим соответствие между рисунком Святителя в подлинниках и иконах вообще, и в особенности между подлинниками и изображением Святителя на данной иконе Угрешской. Окрепший в своем характере лицевой подлинник служит руководством при создании данного изображения, которое вследствие этого сделалось в свою очередь долговечным любимейшим типом Святителя.

Никола. XIV в.

Николай Чудотворец с житием в 18 клеймах. 1370 г.

Никола с житием в 18 клеймах. XIV в.

Никола с житием. Первая половина XIV в.

Никола. Ростов. Первая половина XIV в.

Никола с Косьмой и Дамианом и житием Николы. Новгород. Первая половина XIV в.

Никола с житием. Вторая половина XIV в.

Никола. Ростов(?). Вторая половина XIV в.

Во-вторых, несомненность этого тесного родства образа с лицевым подлинником подтверждают подлинники толковые. Дошедшие до нас древнейшие списки самостоятельных толковых подлинников половины XVI века, хотя уже не первоначальные, но пережившие период отделения от лицевых, однако не далеки еще от лицевых и прежней своей зависимости. Они говорят под 6 декабря: «Святый Николае: риза багрова, пробелен, исподь лазорь, бела», и только; или под 9 мая: «на святителе Николае риза кресты багровы, испод лазорь бел». Следующие редакции дают нам уже довольно полное указание характерных черт, однако еще не совсем подробное, так что легко подходят ко всем почти типам изображений Святителя.

Киевская чудотворная икона святого Николая «Мокрого». XI в.

Например, по одному греческому подлиннику (1674 г.): «Николай Мирликийский, старец плешивый, с круглою бородою», или в Ерминии Дионисия Фурнографиота (начала XVIII века): «св. Николай Мирликийский, старец с круглою бородою». Позднейшие редакции еще подробнее определяют изображение Святителя: св. Николай «сед, брада невеличка, курчевата; взлыз, плешат, на плеши мало кудерцев»; «св. Николай, архиепископ Мирликийский (6 декабря): сед, брада невеличка, курчеват, взлызоват, плешат, на плеши мало кудерцев, риза багор, пробелен лазорем, испод на бело лазорь, в руне Евангелие, другою благословляет». «Николае образом и брадою всем знаем есть; риза багор, пробел лазорь, исподь лазорь с белилы»; или «Николае образом и брадою, аки Василий Кесарийский, омофор и Евангелие, риза кресчата, исподь киноварь с белилы». Все-таки и в них недостает указания характерных черт типа Святителя. Но вот описание изображения Святителя позднейшего, самого полного, так называемого «критического» подлинника Палехской редакции, начала XVIII века: здесь Святитель «подобием вельми стар, сед, брада невелика, курчевата, главою плешив, на плеши мало кудерцев (из 9 мая дополнение: «нос продолгующ, лицом морщиноват»); риза Святительская – багор пробелен лазорью белою, исподь лазорь с белилы, во омофоре, правою рукою благословляет, а в левой – Евангелие». Это описание, наконец, должно было определить древнейший тип подлинника и заменить его изображение словами, и не трудно видеть, что больше всего соответствия у него также именно с названным изображением Святителя на чудотворной иконе его Угрешской, и другой преп. Сергия. Никакие другие образа, за исключением подобных, исполненных в том же стиле, не передают с такой выразительностью всех указаний толкового подлинника, как эти иконы.

Святой Николай. Лицевой подлинник. XVIII в.

Таковы четыре главные типа в изображении Святителя Николая на всем пространстве русской иконографии. В основе всех лежит один общий исторический и вместе идеальный тип Святителя. В разных местах, в разные времена, в разных школах: Киевско-Корсунской, Новгородской, Строгановской, Московской – этот тип всегда передавался с большим или меньшим разнообразием. Сколько бы однако ни видоизменяли его разные иконописцы в обычных пределах иконографической свободы, мы думаем, что к одному какому-нибудь из указанных типов непременно склоняется каждое изображение, каждый образ Святителя. Вот, например, образ Святителя – Зарайский XIII века, один из немногих и наиболее чтимых искони на Руси, так называемых, Корсунских. Своеобразная манера письма неизвестного живописца много изменила обычный, привычный для нас, тип Святителя, сильно вытянув все черты его; не трудно однако и в нем узнать последний любимейший старинный тип изображения, тип подлинников. Те же здесь черты лица и особенность головы – только все это в воспроизведении крайне неискусном. Все крайности позднейшего Византийского стиля нашли себе здесь место. Полное незнание естественности видно во всем: окаменелая неподвижность всей фигуры, костоватость всех черт лица, неестественная изможденность его, резкие, суровые морщины под глубоко лежащими глазами, длинный, тонкий, совершенно сухой нос, впалые щеки, суровые губы, неискусно сделанная прямыми чертами продолговато-круглая, немного выдающаяся внизу борода, общий темно-коричневый фон – таковы его особенности. К сожалению, риза покрывает древний образ и мешает подробно описать все остальное в нем, так что мы об этом можем догадываться по ея рельефу и чеканке, и то – только отчасти. Так, хотя митра на ризе Святителя древнего старинного образца – круглая, не выпуклая, однако трудно думать, чтобы Святитель и на образе был в ней, потому что все известные древнейшие образа изображают его без митры, которая вообще употреблялась тогда при изображении только очень немногих святителей. Важно затем для нас в этом образе доличное, потому что Святитель представлен здесь во весь рост, и мы таким образом можем судить о полном епископском облачении его по требованиям древнейшей иконографии. Насколько позволяет нам видеть риза, Святитель изображен здесь так: прежде всего оригинально положение его: благословляющая именословно правая рука его, в поручи, и с евангелием на плате левая – не прижаты к груди, как обыкновенно, а простерты по сторонам. На нем крестчатая фелонь – риза древнего образца без вырезки, с узким спускающимся с левой стороны груди омофором. Сверх омофора на груди висит большой крест. Под фелонью узорчатый исподхитон с лежащей на нем епитрахилью. Спускающаяся на цепи с шеи цата не позволяет нам видеть: есть ли на Святителе палица. Как видим, на Святителе почти полное епископское облачение, если только не считать крест и митру созданием мастеров ризы XVI века. Затем по сторонам лика Святителя, как на образе Святителя «Мокрого» Киевского – Спас с Богоматерью; кругом всего образа в 16 клеймах (или 17 – если считать изображения чуда о ковре за 2 клейма) житие и деяния Святителя.

Зарайский чудотворный образ святого Николая

Снова риза не позволяет здесь нам судить: современно ли деяние самому образу или оно – позднейшая прибавка: по-видимому, стиль изображений и содержание их свидетельствуют за второе. Итак, пример этого образа не противоречит первым нашим соображениям.

Теребенский чудотворный образ Святителя Николая

Исключение составляют очень немногие образа. Как на выдающиеся примеры в этом смысле можно указать хотя бы на два образа Святителя – Теребенский и Можайский, славные столько же своей древностью, сколько и чудотворной силой. Изображение Святителя в том и другом действительно не только не соответствует ни одному из указанных его обычных иконописных типов, но и вообще мало имеет сходства с обычным представлением о Святителе. Тем не менее, первый образ не может входить в круг речи нашей об иконографических типах Угодника потому, что представляет собой не какое-либо правильное самостоятельное или подражательное изображение Святителя, а порчу и искажение общеизвестного типа его, и притом имеет только местное значение. Что касается второго образа святителя Николая, резного «Можайского», то в нем еще меньше сходства с обычным всеобщим представлением об Угоднике. Ввиду того однако, что, начиная с XV и XVI веков, он является одним из распространеннейших в древнерусской иконографии и встречается во множестве на иконах, крестах, складнях и панагиях того времени, мы должны остановить на нем особенное наше внимание.

Фигура Святителя исполнена в нем во весь рост почти в естественную величину, в митре, в святительских ризах, и, что главное, с мечом в правой руке и подобием храма в левой. И голова, и борода, и все черты лица совершенно продолговаты, а не округлы, как бывает обыкновенно, причем это не следствие крайнего аскетического характера византийской школы, как в образе Зарайском, а естественные черты изображения. По нашему мнению, оригинальность лика этого образа, равно как и других позднейших подражаний ему, вроде находящегося в Волоколамской церкви, можно объяснить также только неопытностью художника в воспроизведении желательного изображения посредством резьбы, или небрежностью и невниманием к общепринятому типу Святителя, или еще даже незнанием со стороны художника, отсутствием у него ясного представления об исторически идеальном лике Святителя. В пользу этого мнения говорит то, что другие древние (XVI века) образа такой же работы и перевода держатся уже обычного типа Святителя в исполнении его лика. Таковы образа – Радовицкий, Мценский, Арзамасский. Отличительными признаками его считались только принадлежности Святителя – меч в правой руке и церковь в левой. Этого было достаточно для того, чтобы всякий образ Угодника: живописный ли или резной, назывался «образом Святителя Николы Можайского».

Сохранившиеся до нас резные изображения Святителя – древнейшие из всех известных нам на Руси резных образов; что они вместе с тем и самые многочисленные и, наконец, что они все изображают Святителя почти исключительно по образцу иконы Можайской, т. е. с мечом и храмом. Очевидно, побуждения к созданию этих образов были несколько иные. Сохранившееся предание об истории происхождения образа так выясняет нам мысль, руководившую созданием этого нового иконного типа (вернее, перевода) Святителя, и значение особенностей этого изображения, его принадлежностей: меча и храма. Оно говорит, что, в ответ на молитву жителей осажденного Можайска в храме Святителя перед его иконой, последовало им чудесное видение Угодника над храмом с мечом в одной руке и с храмом в другой в знамение того, что он поборает за них и за свой храм. Воодушевленные этим видением граждане действительно отбили врагов и затем в благодарность Святителю устроили ему образ в том виде, как он им явился. Образ следовательно представляет нам Святителя согласно бывшему гражданам Можайска видению. Но если бы даже и не было этого исторического предания, ничего не могло быть легче и естественнее, как прийти к мысли изобразить Святителя с этими принадлежностями – меча и храма, как сильного и грозного защитника всей Церкви Православной. Уже общий характер жизни и деятельности Угодника мог быть сведен в своем внешнем выражении к этим двум символам. Ни у какого другого Угодника Божия защита и покровительство всякого рода угнетенным, обижаемым, страждущим не наполняют так всей жизни, как у святителя Николая. Никакой другой Угодник Божий не был столь известен по всей Церкви подобными делами охраны, милосердия и спасения, как этот Чудотворец. Чудо спасения невинных от меча, известное всем читателям жития Святителя, прекрасно объясняет присутствие грозного орудия – меча в деснице Святителя. А что касается храма, то он изображает собой вселенскую Церковь, которой Святитель является вселенским учителем и которой он явился горячим защитником от Ария. <…>

Можайский образ Святителя Николая

Остановим теперь внимание на различных особенностях замысла или на различных «переводах» одноличного изображения Святителя. Их очень немного, и сделанные описания различных икон Угодника сообщают нам почти все, что можно сказать о них. Господствующий перевод в иконографии Святителя и древнейший – это изображение его в виде икон описанных четырех типов, во весь рост или в пояс, с руками, находящимися у груди – правой благословляющей и левой, держащей Евангелие. Он почти исключительно принят и в настоящее время. Иногда в этом переводе, равно как и в других живописных, по сторонам лика Святителя в облаках изображаются Спаситель, простирающий к нему Евангелие, и Богородица, подающая ему омофор. Вторым, сравнительно редким, переводом можно считать икону Святителя Зарайскую: здесь он также благословляет и держит Евангелие, но руками простертыми. Новый перевод представляет также образ Можайский, образец всех его копий, с выясненной уже нами его особенностью: Святитель здесь также с простертыми руками, но в них держит меч и храм (редко – храм и крест и т. п.). Единственными в своем роде, наконец, переводами можно считать две известные нам иконы Святителя: Каменец-Подольскую Николаевской Армянской церкви и Шаргородскую монастырскую. Их нельзя причислить к многоличным, потому что в рисунке их Святитель занимает вполне господствующее положение; но и среди одноличных они выделяются большей широтой замысла и большей сложностью рисунка. Так, на последней Святитель изображен во весь рост. От его Евангелия исходят молнии, блещущие во все стороны и преимущественно вниз, где под стрелами их у ног Святителя в адском пламени корчатся Арий, Савелий и Несторий. На первой же – над Святителем вверху его изображены Спаситель с Евангелием и Богородица с омофором; но это – обыкновенная подробность; а вот замечательна другая: внизу Святителя написаны чудесно спасенные – юноша, Агриков сын, и дети. К сожалению, мы не видели этого образа, и нет у нас даже никакой копии его, так что мы не можем судить об иконе по общему характеру живописи ее. Эти частности рисунка однако напоминают нам изображение Святителя, распространенное в Бар-граде у католиков, и, вместе с историческим преданием о том, что образ принадлежал прежде униатам и находился в Кармелитском монастыре, заставляют видеть в нем перевод не Восточной православной иконографии, а Западной католической. Сюда же, наконец, нужно причислить еще особый перевод, который по задачам его можно назвать «фамильным». По этому переводу святитель занимает господствующее положение на иконе, а по сторонам его в клеймах или рядом, но в меньшем размере, или ниже пишутся другие святые, – обыкновенно святые тезоименитые и покровители семьи или лиц, которым принадлежала прежде эта икона или которые принесли ее в дар храму. Такова известная нам икона Свято-Духовского Новгородского женского монастыря, очень древняя (написана в 1500 г.) и чествуемая. Переходим затем к речи об иконах, касающихся Святителя, многоличных. Содержанием их служат выдающиеся события из жизни Святителя, чудеса его во время своей жизни и после смерти и событие перенесения его мощей в Бар-град. Отдельно каждое из них редко встречается в иконографии.