Николай II
Шрифт:
В начале века петербургский «сезон» начинался с благотворительного базара, устраиваемого великой княгиней Марией Павловной, вдовой великого князя Владимира Александровича. Базар проводился в Дворянском собрании в течение четырех дней. Затем наступал большой сезон. Между Рождеством и Великим постом не было ни одной не заполненной недели. Девушки и молодые замужние женщины редко посещали одни и те же балы и старались иметь своих особых кавалеров.
Исключительно для девушек давался белый бал. На него не приглашали иностранцев; ряды наставниц подпирали стены, следя за тем, чтобы девушки не танцевали больше двух раз с одним кавалером. Перед каждой из этих пожилых дам надо было склониться в реверансе, а если какая-либо из наставниц оказывалась незнакомой, то представиться по всем правилам. Они всегда носили платья из черного, серого или фиолетового креп-сатина; на плечах — меховые боа, на шее — великолепный жемчуг, а волосы их были гладко зачесаны. Белые балы имели одно преимущество: церемониймейстер следил за тем, чтобы ни одна девушка не осталась без кавалера…
На белых балах никогда не танцевали вальса. Николай II распорядился запретить офицерам танцевать танго. Значительная часть вечера отводилась под кадриль, во время которой раздавались громкие распоряжения церемониймейстера: «Авансе, рекюле, возьмитесь за руки, образуйте круг…» Начинавшаяся чинно кадриль заканчивалась в бурном, беспорядочном темпе.
Затем наступала очередь котильона — гвоздя бала, предмета бесконечных переговоров церемониймейстера о подборе пар. Фигуры котильона не слишком отличались от кадрили, но во время котильона подносились цветы, подарки, разноцветные шары, розетки из лент, колокольчики. Образовывали целые шпалеры из роз, и партнеры искали руки своих партнерш под горами нарциссов и гвоздик, привозимых целыми вагонами с юга Франции, рассказывает Мюриэл Бьюкенен. После танцев девушки ужинали со своими кавалерами за маленькими столиками, где всегда было намного веселее, чем за большими столами, за которыми восседали сопровождавшие девушек наставницы.
На других балах было меньше условностей. Оркестры играли танго, и иногда выступал цыганский оркестр Гулеско,. создававший особую атмосферу веселья. Танцы длились до утра.
Так как с начала Великого поста танцы прекращались, последняя неделя перед ним отводилась балам. Празднество достигало своего апогея в последнее воскресенье: с полуночи начинался пост. В этот полный безумств день все спешили с одного праздника на другой, с бала на бал, совершая в промежутках прогулки на санях или катаясь с горок. Доходили до полного изнеможения, и только столы, заставленные закусками, помогали восстановить силы. Подавались грибы в сметане, горячие колбаски в вине, три сорта икры, корнишоны, горячий борщ или щи. Между едой пили водку из маленьких рюмочек и курили желтые папиросы.
Юная дочь английского посла Мюриэл Бьюкенен, смеясь, жаловалась по поводу этих пышных застолий и строгого протокола и тосковала по тихой трапезе у камелька. «Глупенькая, — говорил ей посол Франции… — Вы даже не представляете себе, сколько людей вам завидует. И однажды вы пожалеете об этом. Кто знает, сколько времени все это будет длиться? Кто знает, не сметет ли это все однажды буря?… Кто знает, не станет ли этот разодетый казак и эта малиновая сутана единственным воспоминанием об этой роскоши, которая исчезнет вместе с нами?»
Большая семья Николая II состояла из коронованных особ. Двоюродным братом был Вильгельм И, Николай II женился на внучке королевы Виктории. Впрочем, и так Романовы, Гогенцоллерны и Гессен-Ганноверы — англичане или немцы — были тесно связаны между собой и часто встречались по поводу различных празднеств или помолвок у короля Дании Христиана IX, который выступал как бы в роли главы семейного клана. Его дочь вышла замуж за Александра III, и он приходился, таким образом, дедом Николаю II. Вторая его дочь вышла замуж за будущего английского короля Эдуарда VII, а третья — за принца Ганноверского. И наконец, его сын был избран королем Греции. Семейные ссоры иногда приводили к государственным конфликтам, но семейные связи также и облегчали отношения.
Николай II ослабил такие связи, считая это своей заслугой, хотя и любил встречаться с коронованными родичами, съезжавшимися летом в Копенгаген. Подобные связи между поколениями, зарожденные в детстве и вновь укрепленные во время встреч, оставляли свой след, несмотря на все перипетии политики. Не случайно датский двор неоднократно выступал посредником в конфликтах, возникавших между Англией, Германией и Россией. И не случайно Вилли и Джорджи — сын Эдуарда VII, будущий Георг V — проявили большую озабоченность судьбой Ники, его жены и детей, чем другие…
Так в тени Великой Истории плелась параллельная история, которая иногда вмешивалась в первую, как бы невольно, без огласки, — так по крайней мере случилось дважды: в 1905 и 1918 годах.
Вильгельм II пытался придать семейным отношениям политическую законность, внушая Николаю, что связи между двумя династиями логически подводят к союзу между ними, тогда как франко-русский союз, заключенный монархией и республикой, противоестествен. Он развивал эту мысль в письме от 25 октября 1895 года:
«…Неприятен не самый факт хороших отношений… или дружбы между Россией и Францией — всякий государь является единственным хозяином интересов своей страны и сообразно этому ведет свою политику, — а та опасность, которая кроется для нашего монархического принципа… Постоянное появление коронованных особ, великих князей, государственных деятелей, генералов в полной парадной форме на смотрах, похоронах, обедах, скачках вместе с главой республики или с его свитой позволяет республиканцам как таковым воображать, что они совершенно порядочные, прекрасные люди, с которыми коронованные особы могут быть на равной ноге. Республиканцы — революционеры по сути, и с ними совершенно правильно обращались как с людьми, которых следует расстреливать или вешать… Французская республика происходит от великой революции… Посмотри на нее… Не шла ли она от кровопролития к кровопролитию? Ники, даю тебе слово: Божье проклятие вовеки тяготеет над этим народом… Я всегда боюсь, что благодаря частым и продолжительным поездкам во Францию люди… пропитываются республиканскими идеями… Один господин… рассказывал мне, что в одном фешенебельном салоне в Париже он слышал, как русский генерал на вопрос, разобьет ли Россия германскую армию, ответил: «О, конечно, нас разобьют вдребезги, но что же из этого? Тогда у нас будет республика!» Вот чего я боюсь для тебя, мой дорогой Ники».
Переписка между Вилли и Ники, опубликованная в 1924 году, охватывает весь первый период царствования (1895–1908 гг.) и показывает, что все предложения исходили от Вильгельма II; молодой Николай, младше по возрасту, отвечает на них неохотно. Вильгельм II его раздражает, он все время бестактно передает приветы Александре, как бы намекая, что он был посредником, убедившим ее выйти замуж за Николая. И к тому же Николай хорошо понимает замысел своего кузена — понудить его порвать франко-русский договор. Ему не нравится, как ведет себя этот старший по возрасту советчик, которому его отец дал шутливое прозвище «дервиш» за странную манеру носить экстравагантную и нелепую одежду.
«Есть два дурака в истории, — любил повторять Александр III, — польский король Ян Собеский и мой дед Николай I, спасшие австрийский императорский дом». Он имел в виду победу, одержанную Собеским, когда турки осадили Вену в 1683 году, и вмешательство русских в 1848 году, когда они оказали помощь Францу Иосифу в подавлении восстания венгров, требовавших независимости.
Когда в 1894 году Николай II становится царем, к австрийскому императорскому дому относятся как к врагу, с презрением и злопамятством. Австрии не могут простить ее «страшную неблагодарность» во время Крымской войны: Франц Иосиф не только не протянул руку помощи Николаю I, который выручил его в 1848 году, но сохранил нейтралитет, скорее благожелательный в отношении врагов России — англичан, французов и турок. Во время балканских конфликтов между 1878 и 1887 годами Габсбурги всегда оказывались во враждебном царю лагере.