Чтение онлайн

Другим неблагонадежным и презираемым соседом был принц Кобургский в Болгарии: обязанный России независимостью своей страны, он проявлял обидчивость, надменность и даже враждебность в отношении Романовых, подозревая их в желании опекать его. Как ни парадоксально, но Россия в 1895 году не имела дипломатических отношений с Болгарией, которая была обязана ей своим существованием.

Ни Габсбурги, ни Кобурги не принимали участия в семейных торжествах в Дармштадте или Копенгагене.

Англичане же всегда приезжали туда, как и русские, несмотря на то что цари и их семьи считали Англию своим главным противником. Россия была для Альбиона «огромным ледником, спускающимся в сторону Индии».

«Однажды Индия станет нашей», — писал Николай отцу во время своего путешествия на Дальний Восток. И Александр III сделал на письме следующую приписку: «Думать об этом всегда, но никогда не говорить вслух». Да и помимо этого у русских возникали конфликты с англичанами повсюду в Азии: из-за контроля над проливами, из-за Персии, Афганистана, Тибета.

Между этими двумя странами — «медведем» и «китом» (один царил на земле, другой — на морях) — существовало своеобразное соперничество. Когда принцы, князья и офицеры этих двух стран встречались на яхте Вильгельма II или в Ганновере, они не пропускали случая, чтобы не бросить друг другу вызов. Однажды даже устроили состязание в красноречии: представитель Ее Величества английской королевы Виктории военный атташе Мор-Молине защитил ее честь, сумев ответить на два десятка тостов гвардейских гусаров. Немцы быстро сдались — они поднимали тосты только за участников банкета, тогда как русские продолжали пить за каждого князя, за каждый полк и т. д. Мор-Молине был единственным, кто выдержал до конца состязание с русскими.

Короче говоря, к англичанам относились с уважением.

Русские уважали также и немцев, однако по отношению к Берлину существовало традиционное недоверие, и дело было не только в покровительственном тоне Вильгельма в его отношениях с Николаем II. Мать Николая, урожденная датчанка, ненавидела пруссаков за то, что они захватили в 1864 году — тогда, когда она вышла замуж, — Шлезвиг-Гольштейн. Александр III был зол на немцев за то, что они за его спиной созвали Берлинский конгресс для урегулирования болгарского вопроса. Со времени заключения Союза трех императоров царь как бы попал в ловушку: он оказался связанным в своих отношениях с Австро-Венгрией. Бисмарк пошел на подписание договора о взаимных гарантиях только с Россией, и это означало, что Германия не будет более поддерживать антирусские настроения, однако после ухода Бисмарка в 1890 году договор не возобновили, и поэтому между Берлином и Санкт-Петербургом больше не было доверия.

Относительная изоляция России в 1894 году позволила Александру III в тосте, обращенном к Николаю Черногорскому [4] , сказать: «Вы — мой единственный настоящий Друг».

И это было почти так.

Ведь союз с Францией выпадал из рамок династических соглашений, и, когда в 1891 году Александр III завязал отношения с Французской республикой, это не могло не вызвать шумного негодования. Однако с точки зрения русских интересов этот союз был необходим. Франция оказывала России финансовую помощь, по поводу которой, правда, было немало пересудов. Кроме того, существовала необходимость противопоставить этот альянс парализующему влиянию системы союзов, заключенных в Берлине и Вене, а также создать противовес Англии на морях. И наконец, существовала еще одна, последняя, но не менее важная причина, которую никогда не приводили французы: Россия опасалась, как бы усиление Германской империи не привело к исчезновению Франции как страны, следовательно, ее надо было защитить. И прежде всего ее следовало уберечь от стремления к реваншу — подлинному самоубийству. В этом заключалась одна из тайн франкорусского союза с точки зрения русских интересов и представлений о нем Николая II. Однако все эти цели, преследуемые союзом, раскрывались постепенно.

После поездки Николая II во Францию Европа издевается… над Францией. Венские, немецкие, итальянские карикатуристы предаются этому с большой радостью. Мюнхенский сатирический журнал «Югенд» изображает старую гувернантку мадам Благоразумие преподающей советы мадемуазель Франции, как вести себя, но сумасбродка не обращает на них внимания: она бросается на шею царю, наряженному казаком, задирает ноги и выставляет напоказ свое нижнее белье. Или же: французский петух, опираясь на русского медведя, пренебрежительно посматривает на прусскую лисицу, бросающую вожделенные взгляды на ускользнувшую жертву. Туринский сатирический журнал «Асино» немилосерден: тяжелая корона с возложенными на нее черепами давит тяжелым грузом на русских, сосланных в Сибирь и посылающих французам в виде символического подарка свои республиканские настроения. «Мир перевернулся, — говорят в Вене, — вчера Марианна укрощала диких животных, а сегодня русский медведь ведет ее на поводке». «В чем разница между вашей империей и нашей республикой?» — спрашивает санкюлот. А русский мужик отвечает: «Да знаешь, дружок, вы цивилизуете мир с помощью гильотины, а мы — виселицы». Но самая дерзкая сатира помещена в «Дер флох». Марианна здесь изображена кокоткой; она в ресторане подпаивает русского царя, а потом гарсон, стоящий у его пустого стула, заявляет (намек на русские займы): «Месье ушел, оставив вам счет». Проститутка, млеющая перед очаровательным принцем, — унижен не царь, а республика. Николай предстает рыцарем, кесарем-покровителем, тогда как Феликс Фор [5] — безвольным холуем, готовым на все, чтобы обольстить царя.

Прием в Берлине некоторое время спустя не был таким же восторженным. Тем не менее царь полагает, что его народ явно недооценивает выпавшего на его долю счастья иметь такого государя.

Николай II сам выступал в роли министра иностранных дел, и его прирожденная молчаливость и сдержанность помогали в какой-то мере сохранять в тайне некоторые из его планов. И хотя он не раскрывал их, можно, однако, выявить его цели, несмотря на весь окутывающий их туман, причины которого становятся ясны значительно позднее.

Николай II желал заключить союз с Францией, но не столько для того, чтобы получить от нее помощь для экономического развития страны («Франция — это касса», — вскоре будет повторять Николай II), а в первую очередь для того, чтобы нейтрализовать Англию, пока Россия будет осуществлять свой «крупный замысел» в Азии и на Тихом океане. Этот план вырисовался в 1897 году во время визита Франца Иосифа, Вильгельма II и Феликса Фора в Петербург.

Феликсу Фору, которого русские встречают пением «Марсельезы», Николай II повторяет, что военное соглашение с Францией преследует лишь мирные цели; он не упоминает ни о реванше французов, ни об Эльзас-Лотарингии. Взвесив все, русские рассудили, что даже ограниченный такими рамками союз выгоден Франции: ее безопасность в случае германской угрозы, реальность которой она не представляла, будет гарантирована. Однако Николай II не собирался вступать в конфликт с Вильгельмом II.

Какое значение имел союз с Францией, вскрыли переговоры царя с Францем Иосифом. Казалось, что никакое соглашение в данном случае невозможно, но, поскольку политика Александра II и отца Николая — Александра III привела лишь к осложнению положения на Балканах, Николай II предложил Францу Иосифу заморозить решение спорных вопросов. Тот согласился, и в результате этого важного решения на Балканах был обеспечен мир более чем на десять лет.

Англичане лучше, чем другие, в частности французы, переживавшие острый национальный кризис, понимали скрытое значение действий Николая II. Не означало ли стремление русских примирить французов и немцев, отложить разрешение русско-австрийских противоречий, того, что русский царь желал спокойствия в Европе для свободы действий в другом регионе? В Турции или на Дальнем Востоке? В любом случае Англия проявляла беспокойство.

Два события ясно показали англичанам, куда устремлены интересы России.

1. Царская дипломатия выступает как посредник в греко-турецком конфликте, способствуя арбитражу, в целом благоприятному для Греции (она аннексировала Крит), однако сдерживает собственные амбиции. Таким образом, планы царя не были устремлены в этом направлении, где последовал бы незамедлительный отпор со стороны англичан.

2. Они устремлены на Дальний Восток. В феврале 1898 года царь объявил об огромной программе развития морского флота, выделив 90 миллионов рублей, почти целиком предназначенного для Балтийского и Белого морей, а также Тихого океана, но отнюдь не для Черного моря. Вильгельм И, естественно, проявил беспокойство по этому поводу и намечал пойти на сближение с Англией; однако на самом деле значительная часть флота в конечном счете предназначалась для Дальнего Востока.

«Великий замысел» Николая II заключался в проведении разоружения и заключении всеобщего мира. Он находился под впечатлением от прочитанной книги И. Блоха «Будущая война» (1898 г.), в которой раскрывалось, какие опустошения вызовет всеобщий конфликт: прекращение морской торговли, невозможность для России вывозить пшеницу и т. д. У министров царя, в частности у Витте, были все основания поощрять его в этом деле: в 1898 году Россия овладела Порт-Артуром, удовлетворив свои интересы; что касается европейского направления, то был подтвержден русско-французский союз. Россия не ставила цели, как ошибочно полагали французы, помочь им получить обратно Эльзас-Лотарингию, но хотела нейтрализовать Францию в ее стремлении к реваншу и гарантировать ее от возможной агрессии со стороны Германии. Основная цель, таким образом, заключалась в предотвращении новой войны.

В этом случае Россия была бы свободна действовать по своему усмотрению на Дальнем Востоке, при этом подразумевалось, что для Николая II проникновение в Китай или «столкновение с японцами не означало войны», так же как и сражение в Афганистане… Не было ли у царя также опасений, что Соединенные Штаты, победившие Испанию на Кубе, качнут все больше и больше вмешиваться в дела на Дальнем Востоке или примкнут к англичанам, а то и к японцам, чтобы помешать России выполнить свою «миссию»? Это предположение сдерживает царскую дипломатию: итак, она выступает за всеобщее разоружение и снижение военных расходов, несмотря на то что долги России уже сократились с 258 до 158 миллионов рублей между 1897 и 1900 годами.