Чтение онлайн

— Прости меня, но я должна убить тебя, — дрожащим голосом проговорила Юля.

— Это ты меня прости, что тебе придется это сделать. Ты можешь отказаться, я все вытерплю.

— Нет, нет, нет! — закричала Юля. — Если это единственное, что я могу для тебя сделать, то я это сделаю. Что говорит твой дух, что он говорит?

— Он желает тебе удачи и верит в тебя, как и я. Прощай, Юля, ты была моим единственным другом. Пора, убей меня, — Йока закрыла глаза, чтобы ей было легче.

Юля отошла назад и зажмурилась. В голове все кружилось: и прошлое, и настоящее, и будущее, из ее кошмаров. Ее тошнило, но звук просыпающегося робота заставил взять себя в руки. Она открыла глаза и подняла пистолет. Оружие тут же наметило цель, лазерный прицел уперся точно в лоб Йоке. «Раз, два, три», — вслух посчитала Юля и выстрелила. Ничего будто бы не произошло, только руку дернуло от отдачи, а по ушам ударил звук выстрела. И больше ничего, но как это возможно, почему нет ничего, и куда все делось, почему она больше не видит Йоки, не чувствует мороза и жгучей боли в горле и пищеводе от сдерживаемой рвоты?

Юля открыла глаза. Она снова в кровати, но не дома, а в этой комнате. Ее переодели, рука все еще дрожит, она чувствует тяжесть оружия. Память молчит, так лучше, пусть молчит и никогда не возвращается. И она больше не боится, кровь пролита, она знает это. Юля села и посмотрела на себя в зеркало напротив, оставшееся от шкафа, переделанного в обувные полки. Юля в зеркале смотрела на свои руки, потом на себя на кровати и шептала: «Я не боюсь убивать. Я не боюсь убивать. Я не боюсь убивать. Я убийца. Я убийца, убийца, убийца!»

Сердце не болело, как не болело что-то другое в груди. Оберег горел, не обжигая, разогреваясь сильнее с каждым словом. Смерть внутри нее, и она не боится смерти.

58. Накануне конца

Город потерял свое лицо. Увешанный флагами, растяжками, утыканный интерактивными билбордами и кричащими плакатами, преграждающими путь, отбирающими половину тротуара, он напоминал плохо снятый фильм про тоталитарное общество будущего, стремившегося глубоко в прошлое. Серьезные и уверенные лица решительных молодых людей смотрели на каждого, кто решился выйти из дома. Плакаты стояли даже во дворах и на детских площадках, попирая нормы положения законов об агитации и рекламе. Законы больше не важны, жалкие бумажки, мешающие Великой Трансформации. Любой, кто высказывался против, любой, кто сомневался или задавал слишком много вопросов считался предателем, которого карали не правоохранительные органы, способные лишь действовать в рамках отживших свое законов, а летучие отряды, дружины «Правды и справедливости». В лучшем случае виновный, а значит предатель, отделывался унижением и избиением под камеры. Наступал Новый год, праздник, неокрашенный политикой настолько, чтобы застревать в зубах, но город был мертв. Городские артерии вяло пропускали редкие партии коммерческого транспорта, ходили пустые автобусы, в метро было ужасно тихо, и никакого ежегодного наплыва гостей и закупщиков из регионов, никакого праздника и веселья, яркий наряд города сник и спрятался за всепоглощающими лозунгами движения «Правая воля». Жизнь замерла, ожидая разрешения жить.

Егор объезжал город день за днем, когда не надо было сидеть на партсобраниях. Он умело входил в дискуссию, выражаясь не хуже заправского комиссара из фильмов прошлого века, но это был не он. То, что он забрал у Авроры, работало на него. Он подавил это в себе, переборол своей внутренней тьмой, перед которой трепетал даже этот черный дух. Аврора бы не смогла с ним жить, как не смогла бы его принять и подчиниться — она бы умерла, желая уничтожить то зло, что в нее втолкнули, изнасиловав душу. И в этом не было никакого смысла. В дороге Егор был один, его машину не смели пичкать жучками и скрытыми камерами, его уровень был близок к Пророку, и главный дух, заключивший себя в тело женщины, принимал его за своего.

Сам того не осознавая, он ездил по маршруту будущего победного митинга, который должен был завершиться полной победой. Нет, речь о выборах совершенно не шла. На собраниях все только и говорили о решающей битве в верхнем мире, после которой они должны будут взять власть в свои руки, обеспечить надежный фундамент и тыл нового мира. И еще много подобных слов и конструкций, не меняющихся вот уже несколько веков, но суть оставалась одна и та же — получить власть, абсолютную, безвременную. На Лубянке уже строили помосты, по периметру расставляли походные кухни и наливайки с большими бочками, стилизованными под старину, которой никто никогда не видел. Такие пункты питания или пищеблоки с сортирами будут на всем пути следования. Улицы зачищались от снега и лишних рекламных конструкций, срывались вывески с магазинов, к ним кидали кабель, прокладывали трубы водоснабжения, никого не спрашивая, просто взламывая двери, если кто-то сопротивлялся. Ничего не должно было больше напоминать о старом гнилом мире, и только чистые душой и телом смогут войти в него, и новый мир примет их. Об этом знал каждый житель страны, с утра до вечера ему вбивали это в голову через все медиаисточники, для надежности обходя квартиры, агитируя и угрожая одновременно.

Потоки на митинг должны будут идти от всех главных магистралей от третьего кольца. По плану реконструкции столицы Москва должна была закончиться третьим кольцом, остальная часть должна быть расселена, жилые здания снесены. Вряд ли кто-то всерьез смотрел на план реконструкции страны, а ведь движение «Правая воля» ничего не скрывала, как никто и никогда ничего не скрывал, было бы желание разобраться и понять. Большинству хватало лозунгов о Величии и Возрождении, просто и доступно, без понимания, что за величие надо заплатить своей жизнью. На собраниях Егор улыбался, когда лидер движения или высшие члены говорили о победе над чужеродным светом, мешавшим все эти тысячелетия истинному пути. Его смешило, что они искренне верили, что тьма может победить свет, и никто не замечал в его улыбке насмешку, его молчаливое согласие очень ценили. Но он знал точно, что тьму, их тьму, способна победить только другая тьма. Подобное пожирает подобное, чтобы выжить. Он чувствовал себя шахидом, увешанным взрывчаткой, но даже если его раздеть, разрезать кожу и разорвать плоть, то никто не сможет найти взрывчатки, скрытой внутри сердца. Его черная ненависть к ним была гораздо сильнее их желания власти, сильнее их жалких побед над послушными овцами, готовыми любой власти подставить бок — стриги, режь, жри. И он перестал спать, боясь, что даст слабину, и отобранный у Авроры черный дух выберется, даст им понять, кто на самом деле притаился среди них. Странно, но отсутствие сна вовсе не мешало жить, тело работало отлично, но все же он чувствовал, что давно мертв, просто смерть его отсрочена на короткое время

Иногда он возвращался в прошлое, проезжая по улицам любимого города, принесшего столько радости и горя, он включал The Doors и следовал за солнцем. Под любимую группу он заново переживал всю свою жизнь, на недолгое время вырываясь из плена. Он безумно скучал по ненавистной работе, сколько раз он увольнялся, сколько раз забирал заявление обратно, чувствуя себя жалким трусом, что бросил дело. Права была жена, считавшая, что он никого не любит, кроме своей работы. Теперь его дела ведут другие, если им это позволили. Аврора каждый день выкладывала фотографии кота в запрещенной соцсети, она делала это для него, и когда в кадре появлялась и она, еще больше похудевшая, но улыбающаяся ему, он был счастлив. Хотелось написать в ответ, но так он подставит ее, Аврора была в разработке, за каждым шагом следили агенты, но подобраться не могли. Что-то говорили о защите и смеялись, что после битвы она больше никому не поможет, и каждый ответит. Для него было главным, что она жива и видит его, пускай и в агитационных роликах. Специально для нее он ездил в приют для животных и на камеру гладил тощего рыжего кота, большего он передать ей не мог, и не стоило этого делать, даже думать не стоило.

И как же люди не понимают, как же они не видят, во что их в очередной раз превращают, как собираются переработать, перемолоть и сожрать? А, может, тогда и не надо за них бороться, если они сами этого не хотят? Зачем пытаться сделать добро тому, кто первый же тебя обвинит, осудит и растопчет, почувствовав призрачную власть? Егор постоянно задавался этими вопросами, отбрасывая от себя все сомнения. Он знал, что черный дух внутри него только и ждет, когда он сдастся. И это он сеет внутри него сомнения, это он подтачивает его опору, желая опрокинуть и впиться в горло. Егор знал, что делает это для себя и только для себя, не желая другой, черной и подлой жизни тем, кто был ему дорог, тем, кого он не знал, но точно знал, что они не могут выступить против, что им есть, кого терять. Что может принести победа, если все, за кого ты бился, погибнут, а ты остался? Поэтому борются единицы, одиночки, борются за себя, за лучшую жизнь тех, кого любят. Так было всегда, и этого слишком мало, чтобы победить, но достаточно, чтобы остановить. Победа невозможна по законам природы, по законам мироздания, которые невозможно отменить даже самым грозным указом, положенным на курицу. Гармония мира в постоянной борьбе, в постоянном переходе точки невозврата и обратно, зависании на границе, чтобы с новой силой начать колебаться. И в этом колебании слышна будет только чистая нота, так устроен наш мозг, так устроена наша душа, и волей-неволей все мы стремимся достичь чистого звука, вот только пути у всех разные.

Егор остановился на площади у памятника космонавту, взлетавшему в небо, покорителю космоса, творцу нового чистого стремления к познанию мира. Памятник окружили десятиметровыми стендами, где президент страны пожимает руку лидеру движения «Правая воля». И сразу видно, кто теперь хозяин, кто не слеп, тот поймет, что передача власти произошла навсегда. Егор засмеялся, разогреваясь от хохота. Машин не было, пешеходов тоже, а камеры не смогут распознать, как разгорается внутри него черный огонь, как чернеют глаза, превращаясь в антрацит, уничтожая грань между зрачком и белком, как из пальцев начинает струиться пламя. Еще не время, но запал уже взведен. Все будет так же, как у древних: три дня и три ночи, и будет битва между светом и тьмой, но не здесь. В столице тьма уничтожит другую тьму, страха нет, но душу рвет нетерпение. Надо дотерпеть.

День тянулся невыносимо долго. В отделении царило непонятное затишье, больные что-то чувствовали, слишком смирные и покорные. Молчали и местные собаки, любившие порычать после обеда на редких пациентов отделения неврозов, тщетно пытавшихся скрыться от себя в прогулочной зоне. Лежал чистый пушистый снег, красивыми барханами приглашая к игре, но даже «большие дети» попрятались по палатам, ни в какую не соглашаясь идти на прогулку.

Медперсонал тоже молчал, с подозрением посматривая друг на друга. Атмосфера сгущалась, вытесняя кислород, замещая его подозрительностью и беспокойством. Аврора задыхалась, часто выходя в сквер, куря в неположенном месте, никто не останавливал, не грозил наложить штраф, как обычно. Карты заполнены, отчеты составлены еще на прошлой неделе, осталось добить цифры за декабрь, и она свободна на праздники, в этом году не ее очередь дежурить. И все же, как и больные, она не хотела идти домой, и только кот заставлял каждый день возвращаться вовремя. Она всерьез думала принести кота на работу и переждать бурю здесь за бетонным забором, в дурку никто не полезет.

— Не берет? — высокий полноватый врач протянул ей стаканчик с кофе. Он смешно поправил очки, по-доброму, даже как-то по-детски улыбнувшись. Это сразу подкупало и пациентов, и частые проверки. Поэтому отдувался за всех обычно он.

— Спасибо, Денис, — Аврора выразительно посмотрела ему в глаза, заметив, что он перестал так открыто смущаться от ее взглядов. — Телефон выключен, в сети ее не было вот уже сутки. Я звонила Игорю Николаевичу, но он был занят.

— Не переживай, все хорошо, — он поправил на ее плечах наброшенную куртку, она по студенческой привычке в любую погоду выходила курить в наброшенной на халат куртке. От сигарет становилось еще хуже, она затянулась и закашляла, частыми глотками запивая горькую мерзость во рту. Кофе оказался очень сладким и без сливок, пожалуй, слишком крепкий для нее, но отлично прочищавший мозги.