Чтение онлайн

— Чаще, чем хотелось бы. Без импланта трудно выжить в лагере, и такие как вы долго не могут прожить здесь. Большинство пытается сбежать, но об этом я уже говорил. Мы не останавливаем, не отлавливаем, лишь предупреждаем об опасности. У каждого есть право на смерть, и мы исполняем все законы и соблюдаем все права заключенных.

— Интересно, а что это за право на смерть? — заинтересовано спросила Юля, что-то во взгляде этого Беовульфа ее насторожило.

— Я запомнил ваш запрос. Мы поговорим с вами об этом позже, когда вы освоитесь в лагере и выйдете на работу. Раз в месяц заключенный может задавать вопросы начальнику лагеря, ваш запрос я зафиксировал, ждите, я не забуду, — Беовульф скривил пасть в подобие улыбки, и не понятно было, он усмехается или пытается выглядеть доброжелательным. Юля поежилась от его улыбки, выглядело довольно жутко, особенно от понимания, что эта пасть легко перекусит ее ногу.

— Следите за другими, учитесь, но, мой вам совет, старайтесь меньше задавать вопросов. И второй совет: никому не верьте из людей, здесь можно верить только роботам. У них программа, она жесткая и не меняется вот уже пятьдесят лет, я работаю больше ста лет. Люди опасны, не забывайте об этом, особенно для вас, ведь у вас нет импланта.

— Да-да, я понимаю. Я слепа и глуха по сравнению с ними, — Юля пристально посмотрела в глаза Беовульфу, он кивнул. — Спасибо за советы. Я должна сказать главное — я ни в чем не виновата.

— Виновность и невиновность определяют законы, принятые в нашем государстве. Раз вы попали сюда, значит виновны. Справедливость верна лишь в той мере и в том качестве, в каком объеме и тех характеристиках, в которых определяет их государство для себя в отношении всех остальных. Мы выполняем приказы и исполняем функцию. Я был бы рад, если бы моя работа закончилась, и здесь не осталось ни одного заключенного.

— И где вы тогда будете, на пенсии?

— На утилизации. Поверьте, нет ничего желаннее для киборга, живущего столько лет, как право на утилизацию.

— На смерть?

— Смерть понятие живого организма, а мы находимся между вами и роботами, — Беовульф грустно посмотрел на Юлю. — Моя живая часть вам очень сочувствует. Вы молоды и не должны здесь гибнуть. Все, что я могу для вас сделать, так это защитить ваши права, остальное придется делать вам.

— У меня есть шанс освободиться?

— Или достойно умереть, — Беовульф хитро посмотрел на нее и кивнул на шеренгу. — Стройся!

Юле захотелось его погладить, но этого делать было нельзя. Если бы Арнольд мог говорить, то, скорее всего, был бы очень похож на этого киборга. Ну, нет, не хватало еще, чтобы собаки разговаривали, от людей спасу нет, а они начнут командовать и кусать, если сделал не так. Юля пошла в строй, идя как на ходулях. Ноги болели, спину ломило, руки не слушались, и еще она постоянно зевала,

все-таки ночь на дворе.

38. Художница

— Нравится? На что это похоже? — Айна игриво прищурилась и ущипнула Альфиру.

— Это очень круто, — медленно ответила Альфира, застыв перед куском жести с рваными краями, на котором девочка нарисовала картину. — Не понимаю, как ты можешь так остро чувствовать цвета.

Айна довольно хмыкнула и взглядом мастера посмотрела на жестяной холст. В ее картинах каждый видел что-то свое, воспринимая хаотичные мазки и брызги красок, переходящие в огромные цветовые пятна, как проекцию своих чувств. Айна тщательно готовила холст, вытравливая его до черноты, в этом помогал дед, не разрешая внучке работать с едкими веществами. Потом она грунтовала холст ослепительно яркой белой краской, которую использовали для кузовов машин, работавших в зоне высоких температур. Краска отражала почти весь свет, и смотреть на холст при хорошем освещении без защитных очков было больно. Айна работала в полной темноте, и это были ощущения зрячего, девочка видела иначе. Во время работы Айна не ела и не пила, и обессилевшую девочку дед уносил домой, а она слабо дралась и царапалась. К вечеру она просыпалась и бежала работать, запираясь и баррикадируясь. Со стороны казалось, что она наобум машет кистью, смешивает краски наугад, как рука решит, но ни капли мимо, и она никогда не была испачкана ни краской, ни одной каплей растворителя. Мало кому удавалось не измазаться даже при покраске заборов или стен бытовок. Айну ценили и уважали, выделив целый ангар под ее выставку, в котором освещение было рассчитано так, чтобы отраженный свет не ослеплял зрителя. Айна активно участвовала в проектировании освещения, рассчитывая параметры, устно передавая их роботу, такому же старому и доброму, как ее дедушка. Робот больше напоминал древние контролеры или терминалы, с программой автоматического проектирования и блоками контроля и световыми приборами. Айна легко рассказывала об этом, а у Максима голова шла кругом, умножая его статус инженера на ноль. Альфира даже не пыталась ничего понять, ее интересовали картины.

В новой картине на первый взгляд не было ничего примечательного, сложное нагромождение красочных пятен, разрезанных полосами, как бы пульсирующими в тумане цветовых брызг. И вдруг картина оживала, зритель столбенел, чувствуя, как ускоряется кровь, как тяжелеет голова, а из груди рвется наружу новое чувство или скорее затаенное старое. У Альфиры слезы текли ручьем, она испытывала глубокую, ранящую сердце грусть и чистую радость, переходящую в экстаз, чтобы потом все резко кончилось, и осталась одна пустота, в которой просыпался мозг, освобожденный от натиска чувств и действия гормонов. Секундное просветление, наверное, так и снисходило слово божье на древних людей. Альфира ничего не поняла, что ей хотел сказать древний бог, но, как это бывало очень часто, запомнила, чтобы обдумать потом. И вдруг картина выключилась, как по щелчку, и непонятный, красочный и колющий глаза мир померк, осталась мастерская со слабым освещением, жестяной холст и улыбающаяся Айна, танцующая несложный танец, отмечая сильные доли мелодии хлопками.

— Увидела? Ты же увидела, да? — с любопытством спросила Айна, закончив танец.

— Не знаю, не могу сказать, — засомневалась Альфира.

— Да ладно тебе, скажи первое, что придет в голову — это всегда самое верное слово.

— Пустота.

— Да! — радостно закричала Айна. — Я знала, что ты сразу поймешь! А вот деда так и не понял, он слишком много копается в своих воспоминаниях, а это зря, я же ничего не знаю о его прошлой жизни. Он ничего не рассказывает, а мне интересно, — Айна шмыгнула носом, утерев крупные слезы, и крепко обняла Альфиру. — Я тебя так люблю, жаль, что ты должна уйти. Но ты не думай, я все понимаю. Тебе нельзя здесь жить, никому из вас нельзя.

— Я тебя тоже очень люблю, — Альфира поцеловала девочку в лоб и заплакала. — Прости, я обещала больше не плакать, но я не могу.

— А все потому, что нельзя обещать того, что не сможешь сделать. Меня этому деда учил, только я делаю вид, что ничего не понимаю. Ему только не говори, — Айна заговорщицки улыбнулась. — Пошли есть грибы, деда должен был их уже пожарить.

— Да, пошли. Я сильно проголодалась, — она посмотрела в черные глаза Айны, девочка уловила ее взгляд и смотрела, не мигая. — Ты можешь объяснить, как ты видишь? Ты же меня не видишь, верно?

— Не вижу и вижу, я тебе не объясню. Надо деда попытать, но он не любит об этом рассказывать. Я надавлю на него, надо только подловить, когда он расслабится, — низким голосом сказала Айна и зловеще рассмеялась.

Максим работал на грибной плантации, просто фермой такие масштабы назвать язык не поворачивался. Работа несложная и тяжелая, Альфиру забраковали сразу из-за зрения, робот-администратор, просканировав ее и Максима, вынес предупреждение, определив ее работать на кухне, где работа была не менее тяжелой, но не физически. От одного взгляда на огромные чаны-реакторы, в которых варилось или тушилось нечто вроде супа и грибного рагу, Максиму становилось дурно. Он мог сварить две-три в пачке пельменей или наггетсы разогреть в духовке.

Альфира легко вошла в работу, за один день разобравшись с терминалом, не боясь менять установки и настройки. И уже на второй день в столовой стали появляться новые блюда, и ей повезло, что людям понравилось, а то могли и в чан засунуть, так шутил дед. Мыть ничего не надо, посуда хорошо отмывалась в громадных карусельных посудомоечных машинах, все чаны и реакторы мылись сами, автоматика контролировала СИП-мойку, а отложения сбивались ультразвуком. И все же в этом техно-раю оставалось место для человека, для творчества, и у каждого оператора горячего цеха блюда получались свои, а ингредиенты не менялись, сохраняя вкус и качество согласно стандарту, принятому еще при втором Пророке. Кто это был и куда делся первый, никто не рассказывал, все старались отшутиться или злились. Дед объяснил Альфире, что не стоит донимать людей расспросами, они все равно не ответят, и не потому, что злые или вредные, а потому, что имплант все фиксирует, когда речь заходит о запретных темах. Данные из памяти импланта передавались при ежегодном сканировании, и у каждого человека была возможность «искупить» свою вину, заполнив голову нужным объемом терабайтов правильной информации. Процедура долгая и неприятная психологически, приходилось высматривать часы агитроликов и научно-пропагандистских фильмов, что на второй месяц вызывало тошноту, иногда диарею и кровавую рвоту. Медстанция списывала это на депрессию и синдром техно-истощения, такому больному полагалось закончить курс, а имплант обнулялся в результате терапии. По сути голову облучали пустым потоком данных, вымывая накопленные токсины. Максим долго смеялся, рассказав, что у них популярен другой детокс, когда человек провоцирует у себя безудержную диарею. После того голова не то, что пустая, она девственно чистая, и в нее можно заложить любую муть, особенно с видом на Индийский океан. Айна очень заинтересовалась океаном, внимательно слушая Максима и Альфиру, в конце заявив, что она его точно нарисует.

Грибная ферма работала автоматически, почти не требуя вмешательства человека, более того роботы часто ворчали, недовольно пища, если приходили дед и еще два слесаря ремонтировать насосы или чистить клапаны подачи питательного раствора в модифицированную почву. Насосы забивались, клапаны клинило, и здесь без человеческих рук обойтись было нельзя. В первый день Максим так устал, что молчал весь вечер, а утром заявил, что понял, как тяжело сестре после тренировок, и почему она так психовала или отрубалась. Он отрубиться не мог, тело болело, а кости скрипели, не привыкшие к тяжелой работе. Дед и другие работали больше и не уставали, по-доброму хлопая его по плечу, чтобы он не унывал, придет время и привыкнет, все привыкают. Пожалуй, самой удивительной была машина по сбору урожая, напоминающая одновременно робота-сборщика на конвейере и упаковочной линии. Машина работала по секторам, срезая грибы, тут же просматривая на смотровом столе и промывая. Упаковывалось все в пластиковые бочки, а лучшие куски аккуратно ссыпались в открытые контейнеры. Бочки уходили на переработку, а целые грибы отправлялись в распределительный пункт, который по старинке все называли магазином.