Чтение онлайн

10 августа, измученного, обессиленного, его вывели на школьный двор. И снова пытки. И снова молчал юный патриот. В ярости гитлеровские палачи штыками закололи Женю во дворе родной школы. Это произошло в августе 1942 года, шел первый месяц оккупации Краснодара.

Похоронили Женю там же, рядом со зданием старой школы бывшего села Калинино, пригорода Краснодара.

Волнение моря – ноль. Нижняя облачная кромка – пятнадцать метров, мачты вспарывают ее. Температура – плюс 3 градуса Цельсия, Черное море, 120 миль к востоку от Варны.

Серое вытянутое лезвие крейсера «Лэйк Эри» вспарывало тяжелую гладь моря – крейсер выжимал тридцать узлов. Палуба была пуста – казалось, могучий военный корабль движется сам по себе, и ничто не говорило о том, что за бортом, за перегородками, за стенами надстроек идет напряженная боевая жизнь. Русские подлодки из эскадры «Три адмирала» [31] могли появиться в любой момент, а гибнуть в ноябрьской воде даже в Черном море – радости мало. И едва ли не опасней подлодок были прятавшиеся в болгарских скалах ракетные катера гайдуков… Крейсер «слушал» воздух и воду чуткими приборами, готовый в любую секунду обрушить на врага всю свою мощь…

…В форпике «Лэйк Эри» качка ощущалась сильнее всего. Гул воды, рассекаемой острым носом, слышался здесь, как звонкие удары, перемежаемые змеиным шипением – вошедшему в форпик казалось, что он находится внутри огромного раскачивающегося барабана, а духота и запахи усиливали неудержимые позывы на рвоту. Стороннего наблюдателя ужаснула бы мысль о том, что можно тут остаться хоть на одну лишнюю минуту – казалось, что входишь в ад.

Форпик пахнул так, как пахнет любое помещение, в котором долгое время заперты много людей – рвотой, мочой, потом, дерьмом. Бедой и страхом. Вот этим пахло сильнее всего – хотя беда и страх, казалось бы, не имеют запаха.

Имеют.

Мальчишке, который, скорчившись, сидел в клетушке в самом носу, сегодня исполнялось пятнадцать лет. Он помнил о своем дне рождения и сейчас, закрыв глаза, улыбался разбитыми губами, хотя это было очень больно – вспоминал свое четырнадцатилетие год назад. Тогда еще не было войны…

Были и другие воспоминания – как четыре месяца назад ему повезло. Он не умер… и теперь проклинал тот день, когда не умер. Все эти четыре месяца ему хотелось выть и кусать руки при одной мысли о том, что могло бы случиться иначе – и он лежал бы мертвый рядом с Витькой и сгоревшим «Ставриком» – и не было бы страданий, боли, тоски, а главное – ежедневного, ежесекундного унижения, худшего, чем любая боль.

Он жил только потому, что не хотел умереть пленным. А еще… еще где-то внутри капелькой света в черной ночи теплилась надежда. На что? Он не знал. Просто – надежда.

Он открыл глаза. Своего тела давно не ощущал – шея, запястья и щиколотки были соединены в изуверский блок особой колодкой. Он не отдавал себе отчета – почему не сломался давным-давно. Просто не сдался. И теперь хлебал полной мерой за все разом. За то, что русский. За то, что сражался. За то, что упорный. И за то, что не желает скрывать своего презрения к тем, кто был полным хозяином над его телом.

– Коля, – услышал он свое имя. По имени его могли звать только свои. – Коля.

Он повернул голову, насколько мог. Скорчившаяся в клетке справа девчонка смотрела на него, прижавшись к прутьям. Ее звали Алка, и они познакомились еще в лагере – три месяца назад. С тех пор не расставались – им повезло.

– Ты живой? – прошептала Алка.

Язык ворочался плохо, но он ответил:

– Умер им назло. Ты чего не спишь?

– С днем рожденья тебя, – просунув руку между прутьев, Алка коснулась его щеки.

– Чего? – опешил он.

– Ты говорил, что у тебя день рождения, – пальцы снова коснулись щеки. – Ну так я тебя поздравляю, Коль. Желаю счастья и всего-всего самого лучшего. И долгой жизни. Вот… – Она тихо вздохнула и негромко запела песенку Крокодила Гены. Про лужи и пешеходов.

Вокруг в клетках завозились. Кто-то в дальнем углу выругался по-абхазски и на ломаном русском заворчал:

– Савсэм ахрэнэли пад канэц… Ищо Новий год отмэтилы бы…

Ему возразили:

– Да пусть празднуют…

А три или четыре мужских голоса и один женский поддержали:

Допев песню, Алка повозилась в темноте и снова зашептала:

– А это тебе подарок… вот, галета… и вода у меня есть, я тебя напою… Задуть свечки на торте, или сам справишься?

– Как-нибудь, – ответил Колька. – Ломай галету пополам. Какой день рождения без гостей? Проходи, устраивайся…

– Я себе возьму половинку поменьше, – предупредила Алка, но мальчишка прервал ее:

– Половинка больше или меньше не бывает… Только дай, если можно, сначала попить… У тебя что, пепси или кола?

– Лимонад по-тюремному. Держи.

Колька осторожно прихватил зубами – губами было больно – край миски с вонючей водой из опреснителя.

– Газ выдохся, – сообщил он, напившись, – а так ничего.

– Очень рада… Коль, ты меня возьми с собой.

– Куда? – удивился мальчишка.

– С собой, – повторила Алка. – Ты же все равно побежишь, куда бы нас ни привезли…

…Двое офицеров – в форме штаба оккупационных сил – стояли в помещении над люком, ведущим в форпик. Омерзительная вонь поднималась оттуда, словно ее выпирало поршнем.

– Входить туда я не рискую, – сказал один из них, первый лейтенант. – Ну их к… Там подбор – оторви и выбрось. В какую клетку ни сунься – бандит. Откроешь – прыгнет, чтоб хоть укусить. Этапируем в Стамбул, а оттуда – куда турки захотят… – «Нам уже не до этого», – хотел добавить первый лейтенант, но промолчал и продолжал: – Неисправимые. Убийства, побеги, неподчинение… Но вон там – цветок еще тот даже по меркам этой оранжереи. В носу.

– Вон в той клетке? – спросил капитан. – В колодке? Он еще живой?

– Он? – изумился первый лейтенант. – Живее всех живых, знаете такие слова? Это Мэд Ники, срань его… Я приказал даже в клетке колодку не снимать, чтоб чего не вышло. Лет то ли пятнадцать, то ли четырнадцать, бывший летчик у казаков…

– По-моему, от него один скелет остался, – недоверчиво сказал капитан.

– Я этого скелета боюсь, – признался первый лейтенант. И в ответ на удивленный взгляд капитана сердито пояснил: – Серьезно боюсь. Никогда никого не боялся, а этого щенка боюсь. Вот понимаешь, умом знаю: сейчас с него снимешь колодку – он не разогнется, головой не сможет пошевелить, руки поднять… А все равно. Он там ходит под себя, а я его боюсь. В глаза гляну – мороз по коже.