Чтение онлайн

Молодая женщина, руководитель фирмы, смотрела на Франца холодными, пустыми глазами, и от ее слов ему по-настоящему становилось холодно.

— Лечить ребенка бесполезно. Не проще ли в последние дни окружить его любовью?

Как могла сказать такое женщина, мать, жена? Даже инквизиция считала своим долгом помогать обездоленным, активно занималась благотворительностью. Каким же должно быть “сердце” у этой изящной, любящей блеснуть “умом” молодой женщины?

Хозяин ломбарда, отец семейства на просьбу помочь ВИЧ-инфицированным детям, зараженным бытовым путем, безапелляционно заявляет: “Зачем их лечить, таких нужно уничтожать”.

Директор одного из городских рынков, владелец продуктовых супермаркетов, “убитый” болезнью родного человека, тем не менее заявляет: “Какая может быть благотворительность в этой разоренной стране?!”

“Странные люди, — думал Франц, — для всесильного властелина — времени — второго хозяина на земле после Бога, годы человеческой жизни — песчинка в безбрежности Космоса. Пройдет мгновение и вот ты уже на смертном одре. И тогда каждый из тех несчастных, которые уходя из этой жизни, взывали к тебе о помощи, явятся, чтобы с немым укором или с улыбкой посмотреть в твои глаза. Что ощутишь ты в тот момент, что ответишь на вопрос: почему был равнодушным?.. Подумай”.

Поезд Москва—Акмола отправлялся с казахского вокзала. Приобретенное Василием оружие вынуждало к путешествию по железке.

Константин внутренне злился, но чувствовал, что Василий поступил правильно. Бывшие страны Союза теперь являли собой плацдармы, где действовали как вооруженные банды националистов, так и группировки обыкновенных бандитов.

Дорога была дальней. До Кустаная в обшарпанном вагоне пришлось провести почти трое суток.

Василий часами валялся на верхней полке и о чем-то размышлял. Харасанов перечитывал подшивки газет, купленных на перронах многочисленных вокзалов.

Баха Семенов небезуспешно убалтывал заспанных проводниц, проводя массу времени в служебных купе.

Российская и казахская таможни принесли Харасанову давно забытые чувства. Нервы напряглись до предела. Оружие обеспечивало большие неприятности.

Чувствуя состояние Харасанова, Василий его успокаивал:

— Брось психовать, Костя!.. Пистолеты я закурковал в подушке. Даже если найдут, можно будет отказаться.

Пограничники делали свой бизнес. Их интересовали больше громоздкие вещи, за которые вчерашние спекулянты, а ныне бизнесмены рассчитывались зеленой наличкой.

Толстая проводница мозолила глаза. Измотанный Баха отчаянно пытался провести последние часы на своей полке.

Василий прибегнул к старому приему.

— Я вижу вам понравился наш больной, — удивил проводницу загадочными словами. — Ну и как, у него еще не было приступа?

— Какого приступа? — она удивленно вскинула рыжие ресницы, блеснув голубизной поросячьих глаз. — Ваш Борис здоров как бык!

— Правильно, девушка. Я понимаю, что вы имеет ввиду. По этому поводу даже есть поговорка: “Ученых считают по головам, а дураков по х…”. Но вам необходимо знать: ваш и наш Баха болен маниакальной шизофренией. Везем его с больницы закрытого типа в обычную психушку.

От Златоуста до Кустаная проводница в купе не появилась. Все это время Баха крепко спал.

Пыльный город дремал в красных лучах восходящего солнца. Толстобрюхие аксакалы в железнодорожной форме важно разгуливали по перрону.

— Давай, давай, граждане, прахади, не задерживайся, — распоряжался начальник вокзала, явно путая вокзал с колонией общего режима.

Баха, который был в Казахстане впервые, ликовал:

— Мужики, да здесь полно красавиц. Говорят, японки признаны самыми красивыми в мире.

— Какие японки, придурок? — рассмеялся Василий. — Это казашки. В городе они еще живут ниче, а у себя в аулах — мухи, вонь, болезни.

Баха удивился:

— По ним не видно, одеты классно.

— Сними с нее шмотки, там пуд грязи.

— А что, я бы снял. Никогда с азиатками не трахался.

Василий охладил его пыл словами:

— Запомни, Баха, казашки — мусульманки. Даже самая задрипанная из них с тобой в постель не ляжет. Другое дело кореянки — их тут полным-полно, и у них совершенно другой менталитет.

Баха поскреб голову.

— Кореянку так кореянку. Я согласен, только давай сначала разыщем сынишку Пашки Космакова.

Знание языка и основных черт философии казахов, первейшей из которых является любопытство, спасало их от многочисленных зевак. Но одежда явно подводила. Изысканная фирма отличалась от попугайных секондхендовских шмоток, в которые поголовно одет народ бывшего Союза.

Они остановились в гостинице “Турист”. Баха тут же принялся насиловать телефон.

Наконец абонент ответил. Баха театрально отбросил назад голову, затем приложил палец к губам.

— Да, да, из Санкт-Петербурга. Старый друг твоего отца, приехал купить что-то новенькое.

Разговор длился не больше минуты. Лицо Бахи сияло. Эти два обстоятельства Константина насторожили.

— Дело в шляпе! — сказал Баха. — Через полчаса к нам в номер привалит сынишка Пашки Космакова Булатик.

— Еще один Булат, — процедил Харасанов. — Казахстан без Булатов, что Россия без Иванов.

— Ну это понятно, — улыбнулся Баха. — Но почему еще один?

— У нашего общего с Василием знакомого Жарылгапова был братец, кажется, Булатом звали.

Василий настороженно блеснул глазом.

— А может это он?

— Не может. Космаков русский, а у Жарылгапова предки — казахи, в придачу с аристократического Джуза [15] .

— И все же этот пыльный городишко мне не нравится. Все пялятся друг на друга, какой-то тихушный быт, — сказал Василий, и вытащил из сумки пистолеты.

Баха, который впервые увидел у них оружие, вытаращил глаза.

— Ну, мужики, вы даете! Не хватало мне париться в Карлаге. Да у вас денег море, зачем вам стволы? Действуйте бабками.

— Заткнись, Баха, — рявкнул Василий. — В душе ты барыга. Есть вещи покруче, где бабки не проконают.

— Какие вещи?

— Кровная месть, например.

— Вообще-то, да, я не подумал.

— В дальнейшем думай, и не пори косяков.

Мокрый, с полотенцем в руках, Харасанов вышел из душа.

— Не номер, а собачья буда — все слышно. Давай, мужики, перестрахуемся. Васек, бери ствол и спрячься в клоповник [16] .

Маленький, серенький человечек кошачьей походкой прошел в номер, за ним ввалились еще трое. Без приглашения они уселись на диван, наступило тягостное молчание.