Чтение онлайн

— Это не от меня разит! — возмутился я, поняв, что поп учуял перегар.

— От тебя тоже! — принюхался Герман, которого ливень вроде как и не волновал сильно.

Ну да… я ж и сам пивко цедил по дороге. Полпиво, то есть.

Поп одет в какой-то длинный черный балахон с запахом, на голове мягкая остроконечная шапочка, не знаю, как называется. «Скуфья», — тут же подсказала память Лешки. Вот и зачем мне эти знания?

— Да неужели?! Ну, тогда это дело богоугодное выходит… А ну, Алексей, давай зайдём в храм обсохнем малость, — уже радушно предлагает мне служитель культа.

И тут, будто мимоходом, добавляет:

— А ведь чин какой-то утром приехал к нам в село… У тебя в усадьбе нынче. Зачем приехал — не сказал, но, чую, воров этих и прислан ловить!

— Да может, и из-за него… но тут, отче, дел случилось и так! — и не удержавшись, я взахлёб стал жалиться на то, какие опасности выпали на мою голову вчера и сегодня. Рассказал и про медведя, и, про кабана, и про беглых разбойников.

— Надо помолиться за невинно убиенного, — выслушав меня, выдал поп.

— Это… того, что медведь задрал? Который убить меня хотел? Это он… невинный? — я аж запнулся от выверта логики Германа.

— Давай сюда своего каторжника. Пусть сидит. Покормлю чем Бог пошлёт, напою, коли надо будет, — не стал со мной спорить Герман и открыл дверку в небольшую клетушку в церкви. Помещение — метр на метр, но пол не земляной, и на голову ничего не льёт, так что пусть разбойник тут посидит, а мы — в усадьбу. Надо же посмотреть, что за гость у меня!

Кожемяка тоже пошёл к себе домой, а Герман на прощание напомнил мне про пост.

Идти недалеко, и вот я уже стучу в калитку. Так, ладонью — без особого усердия. А Владимир, не мудрствуя, эфесом сабли как долбанёт по доскам!

— Кого там нелёгкая принесла?! — голос Мирона, нашего дворового.

— Открывай барину! — рявкнул Владимир, и калитка отворилась.

Сразу видно — в доме гость. Во дворе стоит повозка добротная, запряжённая парой лошадок. А моей брички, понятно, нет — мы-то напрямки через лес, а Тимоха, по дороге плетётся, горку огибает.

Отпихнув с дороги Мирона, захожу, наконец, под крышу. Вымок до последней нитки, прямо хоть выжимай. Из сеней у меня прямиком вход в залу — тут и обедаю, и гостей принимаю. Только вот нынче гостя принимают… без меня. С порога вижу — на столе угощение обильное: и пироги, и солонина, и даже мутная, кривая бутылка самогона выставлена. Матрёна хлопочет где-то на кухонной половине, а возле гостя вьюном вертится Фрося.

Гость, сразу видно, человек в чинах. Погоны я не различу какие, а фуражка с кокардой лежит на лавке у входа. Там же стоит массивная трость с красивой ручкой.

Дядю, горбоносого, с бородкой и бакенбардами, лет сорока я не узнаю, а вот он мне обрадовался.

— Ба! Алексей приехал! Как удачно-то! А я расстроился было, что нет тебя. Думал, уже ехать… Матрёнушка насилу уговорила остаться заночевать. Да и хорошо, вон ливень-то какой! — ласково пропел гость и… шлепнул Ефросинью по заднице!

Такого даже я себе не позволяю! Но гнев пока не выказываю. Ночевать? А я звал? Что это вообще за тип? Память молчит. Но, очевидно, мы знакомы.

— Мокрый какой! — ахнула Матрёна, выплывая из кухни. — А у нас гость дорогой — Борис Павлович. Проведать решил, давно у нас не был.

Она действительно плыла. Длинный сарафан скрывал ноги до самого пола, и не видно было как она ими перебирает — кажется, катится на чем-то вроде гироскутера. Я такое видел только у нашего знаменитого ансамбля «Берёзка».

Во таланты у моих крепостных! Один басом орёт не хуже Шаляпина, другая лебёдушкой плывёт… Может, и Фрося танцует, как балерина?

В руках у Матрёны блюдо, и не абы что там, а гусь — жирный, зажаренный до румяной корочки. Ни разу не постный… А пахнет так, что у меня аж слюнки потекли. На столе и без того пусто не было — закусок десятка два разложено: солонина, огурцы, пироги, сыр домашний… И тут ещё такая птица.

А гостя встречают по высшему разряду, даже немного обидно стало. Впрочем, хозяин-то тут по-прежнему я.

— Борис Павлович, — радушно улыбаюсь я, ловко применяя свеженькое знание, — пойду, переоденусь с дороги. А ты, братец, угощайся, сделай милость… Как дома будь!

— Но не забывай, что в гостях! — уже закрывая дверь, ехидно добавил я якобы под нос, но чтобы было слышно.

Проходя к себе в комнату, краем глаза замечаю ещё одного гостя — худощавого парня с тощей шеей, сидящего на кухне. Очевидно, это слуга неведомого мне Бориса Павловича. Понять бы кто он сам… А ещё увидел, как шлепок от гостя достался и Матрёне. Ну, черт носатый, совсем берега попутал!

Вытираюсь полотенцем, накидываю домашний халат. Буду показывать место приезжему! Это он в мундире тут сидит, а я дома. Могу и халат надеть! Достаю из стеклянного отделения шкафа бутылку вина, прикупленого в Костроме. Отличное вино, взял три бутылки. Одну в гостинице приговорил, ещё там в городе, а две вот в шкаф поставил. Сладкое оно, но хмельное, градусов десять, не меньше.

— А вот и я! Познакомились уже? — ласково спрашиваю у Бориса, кивая на Владимира, который почему-то не пошёл к себе домой, а мнётся у двери.

Стесняется, что ли? Хотя морда у него отчего-то красная, злая. Стоит и кулаки сжимает. И тут до меня дошло. Это он так на шлепок по мягкому месту его зазнобе отреагировал. Понимаю… Кому ж приятно на такое смотреть?

— Владимир, не стой колом. Иди, отобедаем чем бог послал!

— Я… с фельдфебелем пить? — скривил рот гость, пристально разглядывая меня.

Думаю, различия в поведении меня нынешнего и Лёшки прошлого он заметил. Но Германа Карловича так просто не смутить — уж найду, что ответить. Можно и нахамить, но пока воздержусь.

— С фельдфебелем не хочешь? А с моим учителем фехтования и стрельбы — изволишь? — ухмыльнулся я, глядя важному чину прямо в глаза. — А с героем наполеоновской войны — тоже побрезгуешь чарку поднять?

Разглядываю гостя пристально, пытаясь припомнить. И тут будто щёлкнуло что-то в голове — память, напрягшись, выдаёт мне то, о чём я доселе и понятия не имел!

Масон я, оказывается! Был… Ещё в гимназии нас с Акакием оформили в ложу. По глупости, из моды тогдашней. Ну и мы за компанию согласились — молодые были, дурные. А нынче все эти ложи у нас в стране под запретом, а члены тех братств — под надзором полиции.