Чтение онлайн

Кажется, она в те дни поссорилась с Даутовым, на душе кошки скребли, и красивый гитарист, по одному виду которого можно было понять, чего он стоит, занял рядом с ней принадлежащее ему место. То, что он был из Зазеркалья, из Петербурга, тоже имело значение, как единственная бесспорная дистанция, существовавшая между ними.

Их отношения стоило назвать чисто профессиональными, если бы не это практическое отсутствие дистанции.

«У меня никогда не было старшего брата, — говорила себе Вера, — потому Пашка и есть».

Понимая, что без резона обманывает себя, она придумывала другие объяснения, которыми однажды второпях с ним поделилась.

— Да брось ты об этом думать, — отмахнулся он тогда вовсе не по-братски. — Ты такая же, как я. Сашку Данилова я причислял к таким же персонажам — друг не друг, брат не брат, либо мы из одной колоды, либо из разных, но все это не стоит гроша ломаного. Как дело международным призом запахло, сразу друзьями быть перестали. Сашок в высших голливудских сферах вращается, а я остался мавром: сделал дело — уходи. Про это лучше и не думать… Я говорил порою Ричи Блэкмору, — зло расхохотался Пашка, — что все решает только дистанция. Между вчерашним днем и сегодняшним. Между утром и вечером. Между Моцартом и Мендельсоном. Между Беверли-Хилл и Петербургом.

Все это Вера не без умысла вспоминала, поднимаясь по знакомой лестнице на третий этаж.

— Только не слишком грузи меня общением с твоими очередными рок-гениями, — чуть ли не жалобно попросила она. — Лучше погуляем вдвоем. Я воскрешу в себе Петербург.

— Посмотрим, — ответил Левшин. — Я, честно говоря, предполагал иное расписание. Но как скажешь.

Меж тем они оказались в Пашкином жилище, лучеобразной квартире, повторяющей отчасти геометрию старого Петербурга.

— Бичи, на каторгу! — весело закричал Левшин. — Кеша, рапид! В твоем кино мы должны двигаться медленно и с тайной радостью.

Тут же возник бас-гитарист Кеша, кряжистый гном с черной видеокамерой, похожей на маленький лимузин. «Лимузин» жужжал в его могучих руках, вращая невидимыми колесами.

— Наш город, лучший город земли, посетила с визитом пианистка Стрешнева, королева меры, — произнес Пашка. — Она снимает плащ. Она берет со стола приготовленный для нее цветущий кактус. Она смеется. Она делает все медленно и торжественно, потому что ей нравится в нашем городе. Она усталая и больная, но только в нашем городе ей уютно и безопасно, как в «Красной стреле», вернувшей ее сюда.

— Стоп, машина! — действительно обрадовавшись, крикнула Вера. — О, не ставьте мне монумент, соотечественники!

— Для истории, — уже без пафоса сказал Левшин. — Мало ли кому придет в голову увидеть наши рожи и чеканный профиль видной московской барыньки.

За спиной Кеши толпились, как видно, новые компаньоны Левши. Молодой человек, похожий на финского снайпера, который сразу ей понравился, и трое других, тоже незнакомых, среди них рыжая девчонка, ростом чуть меньше Стрешневой и одинаковых с ней лет.

— Игнат, — в порядке, выстроенном взглядом Веры, представил их Пашка, — то есть вообще Игнат, а это Федоров, Люлин и Катя. Вот так.

Девушка отметила, что впервые среди музыкантов Пашки появилась особа женского пола. Это что-то означало. И, по всей вероятности, довольно неприятное.

— Чек нашей гостье вручает новый звукорежиссер Катя Свешникова, — произнес Левшин. Может быть, он говорил еще что-то, но она запомнила только то, что рыжая девица всего лишь звукорежиссер.

Та протянула Вере длинный, стильный черно-зеленый конверт, из старого запаса Пашки, такие однажды для торжественных случаев изготовил художник Данилов. Вера заметила немного усталое, правильное лицо и темно-синие глаза этой девчонки. Скромности, или, напротив, особенной самоуверенности, или какого-то провинциального снобизма в ней было хоть отбавляй. Придраться, однако, было пока не к чему.

Пасьянс, вопреки этой странной новизне, продолжал раскладываться непринужденно.

С ней поздоровались как со старой знакомой, внезапно ниоткуда зазвучала «Пассакалия» Антона Веберна, Вера захлопала в ладоши и забыла, как и почему ехала сюда, как садилась в поезд и кто провожал ее. Это был добрый знак или так хотелось думать.

— Что ж, будет с чем прошвырнуться по Невскому, по музеям и магазинам, — весело сказала она, взяв конверт. — Мы прибыли из старой азиатской Москвы. Нам в диковину ваш чудный северный город всякий раз по-новому.

В обдуманном и чопорном застолье, которое тут же началось, Левшин делал многозначительные намеки на общее творческое будущее собравшихся. Выяснилось, что в этот же день из Москвы должен явиться новый менеджер группы, Леонид Василевский, успешно работавший на Западе, но внезапно заделавшийся патриотом. А так как в отечестве, по мнению Пашки, по-настоящему можно быть патриотом исключительно Санкт-Петербурга, он выбрал Северную Венецию.

— Глубоко символично, — констатировал Левша, — что именно в период белых ночей окончательно устаканится состав группы и безысходно прояснятся ее гигантские возможности.

Весь праздничный треп Левшина показался Вере довольно милым и ни к чему особенно не обязывающим. Когда-то Стрешнева приняла участие в озвучке большой композиции, которую после разделили на четыре фрагмента, чтобы шлягеров было больше. Так все и получилось.

Ей уже тогда показалось, что нужна она единственно как музыкальная библиотека или коллекция. Подсказки ее или мелодические ориентировки ребята — тогда состав был иным — схватывали на лету и тут же превращали в гармоническую музыкальную кашу, до хрипоты споря о том, на какую тему пристойней будет скроить текст тоже из чего попало.

Тогда же хитом сезона стала знаменитая песня Рода Стюарта на стихи десяти русских поэтов, начиная от Пушкина и завершая инфернальной современностью. Классический хорей легко лег на размашистую мелодию, а Левшин спел этот чудной конгломерат с изяществом и блеском. Были там и бесы, мчавшиеся рой за роем, и «выпьем, добрая подружка бедной юности моей» и «птица спит, и птице снится дальний-дальний перелет, и темница, и светлица, и холодный лед».

Вера от души смеялась, когда на ее глазах созидался этот, как они все решили тогда, «самый последний концерт как таковой». Но Левшину, как видно, ничего не оставалось, как продолжать свой роскошный капустник.

Все это Стрешнева вспомнила в веселом застолье. Стол сервирован был с размахом, превосходящим даже разносолы профессора Третьякова. Это показалось чрезмерным бахвальством, несмотря на заявленное всеми празднование белых ночей.

«Роскошно живут ребята», — думала Вера с тоской. Ничего такого ей не хотелось, как ни пыталась девушка себя убедить в обратном. Впрочем, она выполняет установку капитана Кравцова — находиться вне Москвы, в дружеском кругу. Можно перетерпеть этот сумбур и эклектику.