Чтение онлайн

Да… Нова-Фламма задолго до появления глобальных убежищ внедрила у себя то, что позднее будет перенято и использовано Атоллом Жизни. Разве что кроме вживления костных динамиков. И как я сейчас вспомнил, динамики вживляли в тело злостных нарушителей. Тех, кто был пойман там, где не имел права находиться уже в четвертый раз. Таким вживляли динамик, но не только для оповещения, а и для того, чтобы несколько раз в день врубать ему трансляцию выдержек из Гражданского Кодекса Свободного города Нова-Фламма. Зачитываемые громким машинным голосом статьи кодекса неумолчно звучали в черепе нарушителя минимум полчаса за сессию, а если он продолжал нарушать, то призрачные голоса звучали чаще и дольше… и рано или поздно это приводило к буйному помешательству или самоубийству. Трудно оставаться нормальным, когда голову час за часом сверлят безжалостные голоса… Те, кто уже не выдерживал, в нужные часы заливались самогоном или обдалбывались наркотой — лишь бы голоса звучали где-то там на периферии, а не буровили сознание. Еще помогало находиться в невыносимо шумных местах — под железнодорожными эстакадами, на орущих рынках, в подпольных ночных клубах, где музыка не затихала никогда, как и крики тех, кто наблюдал за нелегальными боями насмерть…

Да… я помню как под эту пытку попал я… и хорошо помню что я спустя годы сделал с теми почти бессмертными законодателями, что приняли этот закон. Да… и сейчас я вспомнил, что свою клятву я дал именно в тот момент, когда стоял по пояс в ледяной вонючей грязи, смотрел со дна мира на его вершины, где веселились те, кто породил неумолчные голоса в моей гудящей голове… и я поклялся, что поднимусь туда и сделаю так, что хотя бы у некоторых веселье закончилось навсегда… и свое слово я сдержал. И только затем я избавился от засевшего в черепе динамика…

Помню, как я прижимался лбом ко лбу убитой подруги детства, застреленной копами, а в ее мертвом черепе продолжал звучать перечисляющий законы Нова-Фламмы голос машины. Он как раз заверял, что каждый гражданин свободного города имеет право на защиту закона, что-то как-то противоречило тем пулям, что всадили ей в спину скучающие на патруле копы…

Но пора выбираться из воспоминаний… иначе это затянется на многие дни. Я слишком долго пробыл в Нова-Фламме… здесь было столько всего, что я даже рад избирательному беспамятью, защищающему от переизбытка воспоминаний…

Прижавшись плечом к подрагивающей стене у окна, я поправил зеленый драный пластиковый плащ, натянутый поверх прочей рванины. Плащ я снял с найденного в окраинных руинах свежего трупа. Древний вагон, один из десятка битком набитых бесплатными пассажирами, тяжело тащился по путям на высоте пятого этажа, но по меркам частично утонувшего города мы почти на дне. Поднимаемым ветром с океана снизу поднимается пласт вонючего холодного воздуха, просачиваясь через дыры в ржавом полу, свободно втекая через зияющие пустотой окна и заставляя трущобников зябко жаться друг к дружке. На меня навалилась трясущаяся в забытье тощая наркоманка, пускающие пузыри из почерневших губ и истекающей кровью из носа и ушей. Ей осталось недолго — день, два… хотя… заметив ее медленно ползущую ко мне в поисках кармана цепкую высохшую руку, я усмехнулся… эта конченая может еще и побарахтается месяц другой…

Бесплатный транспорт безостановочно курсировал по периметру Нова-Фламмы извилистым маршрутом с множеством недолгих задержек. Не остановок, а просто замедлял скорость, позволяя желающим высадиться прямо на ходу. И этой старой доброй костеломной традиции тоже уже немало веков. Так я и попал на борт, до этого преодолев немало километров пешим ходом по руинам, чтобы добраться до одной из опор путей, взобравшись по которой, миновав парочку хрипло матерящихся сварщиков, пытающихся взбодрить уставший металл и оказавшись наконец внутри. Освещения нет, вокруг нас густой сумрак, пьяные голоса неслаженно поют песню работяг, наркоманка продолжает попытки нащупать трясущимися пальцами мой карман, трясущийся поезд со скрежетом идет по вечному кругу…

А неплохо так едем…

Не знаю куда двигаются остальные. Возможно никуда, никогда не покидая вагонов и обжившись где-нибудь в углу вон ка та старая шлюха, что за последний час успела обслужить пятерых клиентов, взяв с них воду, жратву и пару глотков бухла из горла бутылки, а нужду справив выставив задницу в одну из дыр в обшивке.

Но у меня есть конечная точка маршрута — район, где раньше располагался сиротский приют. До него осталось еще пара часов хода, но я особо никуда не торопился, сидя в общей вонючей живой пластилиновой массе и лениво вспоминая былое…

Железобетонный куб с гранями в полкилометра вмещал в себя неимоверное количество как жилых, так и служебных помещений и всегда старался быть «сам в себе», тщетно пытаясь оправдать свое изначальное предназначение. Когда планета всерьез так взбрыкнула где-то в двадцатый раз, если я правильно помню азы вбитой в башку новейшей истории, богатеи начали активно инвестировать средства в разработку автономных и максимально защищенных мини-поселений, сооружая что-то вроде космических станций, но на земле. Один из таких стартапов преуспел, набрал огромные суммы от инвесторов и успел построить больше сотни таких вот разбросанных по всей планете «кубиков» с толстенными стенами, вместившими в себе потенциально все необходимое для жизни. Целый городок в одном кубе. Хотя встречались сооружения и прямоугольной и большей по размерам формы. Внутри имелись оранжереи, животноводческие фермы, парки, вертикальная гидропоника и прочее для производства пищей — а те, кто жил в кубе, обслуживали все это, выращивая для себя еду, готовя ее, поглощая, утилизируя отходы, обучая детей тому же и все по кругу. Многие жители, однажды войдя внутрь, так там и остались, проведя внутри десятилетия и умерев там же в одной из крохотных клетушек-квартир.

Сама компания позже начала банкротиться из-за тупого управления… и вот тогда они, чтобы не потерять нажитые богатства, они визгливым плачем призвали к себе карающего ангела — Первого. Он изучил положение дел, посмотрел на их исследования, а в самом начале утопающая в бабле компания нанимала самых талантливых ученых и инженеров со всего мира и выдвинул свои условия — он берет за спасение от краха не только деньгами, но и частью акции, а заодно войдет в совет директоров. Скорей всего именно тогда в его голове и появились первые ростки глобальной идеи по созданию изолированных и полностью автономных гига-убежищ по куполами-опухолями…

Ну а для меня этот мрачный куб всегда был всего лишь вместилищем сиротского приюта на четвертом этаже, неподалеку от главного западного входа, куда подходила одна из железнодорожных ветвей. Под приют было выделено что-то около десяти квартир в одном коридоре. Из них шесть квартир достались персоналу и вообще левым упыркам, а оставшиеся четыре, в тупике, были отданы детям и трамбовали их плотно…

Спрыгнув с подножки древнего вагона, я оказался на почернелой бетонной плите и… удивленно моргнул, ощутив нечто вроде легкой мысленной дрожи. Да… точно такое же чувство я испытал, когда нас бесцеремонно вытолкали из транспортника очень много лет тому назад и, подталкивая, повели вон к тому квадратному входу, что всегда был открыт, а в ветренные дни резонировал, наполняя пространство внутри протяжным вибрирующим воем, что прекрасно сочетался с бубнящими в голове выдержками из гражданского права и обязанностей…

Дойдя до входа, не обратив внимания на переминающуюся рядом с ним группу слишком упитанных для этого района крепких парней, я вошел внутрь куба, прежде носившего гордое название Алакаб-17. После короткой паузы за спиной послышались тяжелые шаги, но оборачиваться я не стал, предпочтя следовать за своей медленно оживающей хромой памятью, что медленно вела меня сначала одним широким коридором, потом другим, где из освещения были лишь редкие дрожащие вечные лампы, явно кем-то оберегаемые от кражи и вандализма. Я проходил мимо комнат и тупиков заваленных гнилыми матрасами и валяющимися на них гниющими гоблинами, провожающими меня потухшими взглядами. Поднимаясь по лестницам, перешагивал через спящих или умирающих на знакомых ступенях. Добравшись до нужной развилки — влево к приюту, направо к большому техническому помещению, которое, располагайся оно где-нибудь на воздухе, носило было название заднего двора для нескольких больших магазинов. Я свернул направо. И по очень простой причине — я вспомнил истинное значение стального приютского ящика для хранения вещей. Ящик с парой грубо выправленных вмятин указывал не на приют, а на один закоулок заднего двора, где этим ящиком я забил до смерти Сладкоротого Хью, владельца небольшого магазинчика, показного доброхота и тайного любителя молодых девочек. Я разбил ему башку углом стального ящика, а потом колотил до тех пор, пока от его черепа не осталось лишь месиво. И случилось это в тот день, когда я навсегда покинул приют, забрав с собой ящик — и им же выбив к херам зубы старшей воспитательницы. Пока не могу вспомнить, но возможно Сладкоротый Хью второй, кого я убил… и убил не выстрелом, а в коротком ближнем бою, где у него был нож, а у меня стальной ящик…

Шаги за спиной не затихали, но я продолжал спокойно шагать в нужном направлении. Пройдя мимо пары заполненных темной переулков, я равнодушно заглянул в них и даже не замедлил шага. Они ведут не туда куда мне нужно. А вот тут… странно… раньше тут не было стальных запертых ворот с тройкой вооруженных татуированных мордоворотов перед ними.

Остановившись, я, откинув рваный зеленый капюшон, неспешно осмотрел ворота, перевел взгляд на самого пузатого и красномордого — верный признак лидера — и вежливо сообщил: