Чтение онлайн

Кита слушала безостановочно льющуюся речь фрау Бекерле, а мысли ее шли своим, не единожды уже пройденным путем. Когда-то они с Богданом приезжали в Чамкорию не спасаться от вражеских налетов, а чтобы немного отдохнуть, встретиться lb друзьями, поговорить о литературе, искусстве, археологии…

Кита очень гордилась тем, что стала членом Союза женщин-писательниц, но не это было самым главным. В памяти всплывало сейчас еще более дорогое и радостное, отгоняя мысли о тревожном настоящем. Она вспоминала милые патриархальные дни Богоявления, когда после молебна все вместе отправлялись во дворец. Его величество был еще жив, он подарил тогда Богдану бриллиантовую булавку для галстука. И в том, как преподнес он этот подарок, было столько неожиданного и даже символичного, что она никогда этого не забудет. Царь три раза уколол руку Богдана острием булавки, после чего Богдан трижды уколол руку царя, а потом Его величество попросил ножницы и отрезал острие, чтобы никто больше не мог повторить этот ритуал. В нем было нечто вроде заклинания. Он как бы скреплял дружбу. Заключал в себе условие избегать конфликтов, быть верными единомышленниками, трудиться вместе на благо Болгарии. Некоторым этот ритуал дарения казался проявлением слабости царя, его данью суевериям. И если иметь в виду напряженную обстановку под Сталинградом, когда каждый день ожидали падения этой коммунистической крепости, проявление слабости приобретало символическое значение. Спустя десять дней, когда миру стала известна настоящая правда о Сталинграде, некоторые злопыхатели, помня о царском подарке Филову, шутили, что даже царская кровь не принесла немцам победы. Великий национальный траур, объявленный в знак скорби по убитым и взятым в плен немецким солдатам, поверг все правительство в уныние. Сторонники нового порядка были смущены. Кита впервые видела, как ее муж страдает от бессонницы. Он не отвечал ни на какие вопросы. Лишь однажды сказал, что смерть семидесяти или ста тысяч немецких солдат не отразится на последующих действиях немецкой армии. Конечная победа все равно будет за Германией. Но есть и другая сторона. Возрастают аппетиты англофилов, так называемой буржуазной оппозиции, приободряются коммунисты. Забот у правительства прибавится.

И слова мужа подтвердились. Как насмешка прозвучало приглашение Бурова на чашку кофе. Филовы отказались. Не хотели видеть торжество в глазах этого англомана. Впоследствии Кита неоднократно замечала, как Богдан сидит в своем кабинете и рассматривает царский подарок с отрезанным острием. Булавка стала необходима ему, она словно умножала его силы, придавала твердости. После смерти царя, как она заметила, он перед принятием ответственных решений обязательно вкалывал ее в галстук. Так было, когда решалась судьба Александра Пеева и всех, кто проходил по его делу. Это случилось почти месяц спустя после посещения фюрера. Весть о расстреле Александра Пеева и его сообщников вызвала шок у софийской элиты. С Пеевым были связаны взятками очень многие, особенно среди военных. Богдан торжествовал. Он утер нос генералу Михову. Сейчас тот стал помягче и посговорчивее, и Филов знает причину. Много еще мути осталось в военном министерстве. Под его крышей совершались всевозможные аферы и плелись шпионские сети. До этого Михов считал военное министерство цитаделью державы, неодолимой крепостью патриотов. А что вышло на поверку? Именно там и обнаружили самую большую брешь.

По вечерам, лежа в огромной кровати, Кита и Богдан подолгу обсуждали каждый тревожный случай. Так было при создании регентства, при решении участи иностранных резидентов, так бывало каждый раз, когда возникали вопросы государственной важности. А сколько анекдотов, сколько злобных выпадов кружило по ее адресу! И все от зависти. Она, мол, хочет царствовать, хочет усыновить маленького Симеона. Был царь-объединитель, теперь — царь-заместитель. На их автомобиле кто-то установил царскую корону. Одна из ее фраз стала известна всей стране, и в том виновата она сама. Когда Филов стал регентом, она не сдержалась и воскликнула: «Богдан, Богдан, теперь мы будем царствовать!..» Воскликнула в присутствии только матери и отца. Непонятно, как эта фраза вышла за стены дома. Может, мать где-то прихвастнула… И стены имеют уши, напрасно она не сдержалась.

Сейчас события приобретали драматическую окраску, даже в самой Германии зашевелились враги нового порядка… Кита придвинула фарфоровый чайник и подлила мадам Бекерле остывшего чая… Та настолько разгорячилась, что скинула желтое фигаро, обнажив красивые округлые плечи, усеянные крохотными веснушками, такими же золотистыми, как и ее волосы. В этой женщине был какой-то неукротимый напор. Кита попыталась взглянуть на нее со стороны, мужскими глазами, и решила, что привлекает мужчин не столько ее красота, сколько темперамент. Такие женщины, наверное, интересны для мужчин. В сравнении с собой Кита находила ее более легкомысленной. Болтливость ее должна надоедать каждому, кто близко познакомится с ней. Тут надо просто привыкнуть слушать вполуха. Раздражает и ее огромное самомнение. Это Кита давно уже почувствовала. Еще в самом начале знакомства фрау Бекерле показалась ей самовлюбленной особой, для которой все, что она говорит и думает, — красиво, умно и изысканно. По мнению же Киты, представление фрау Бекерле о собственной персоне не может не унижать достоинство мужчины. И как только супруг терпит ее столько времени! Кита представила себе высокого, сухопарого немца. Совсем недавно он сбрил бороду. Не пристало военному человеку носить бороду, какой бы ухоженной она ни была. Но избавился он от нее и по другой причине. Морщины уже бороздили чело полномочного посла, заботы его заметно состарили, и теперь ему не надо прилагать усилий, чтобы выглядеть солидней в глазах своей жены и окружающих.

— А почему ваш супруг не зашел?.. — спросила хозяйка, воспользовавшись краткой паузой в монологе фрау Бекерле.

— У нас гость, мадам Филова, да, гость, очень приятный человек, большой специалист в области кино… Хочет сделать грандиозный фильм о вашей природе… Кстати, он считает, что, если я не дополняю своим присутствием эту природу, ее красота сильно блекнет… Понимаете, мадам Филова… Прекрасный человек, великий художник и артист, замечательная личность… Именно такие люди увековечат немецкую нацию, а не какие-то там деградирующие графы и принцы, бросающие тень на подвиги наших воинов… Но мне нужно идти, я обещала нашему гостю позировать…

Кита проводила ее и вернулась к чайному столику. В дверях появилась служанка. Кита велела ей убрать посуду и, положив ноги на стоявший рядом стул, поймала ниточку прерванных размышлений. Хорошие это были дни, их ждали только радости и почести, каждый старался быть к ним поближе… А сейчас даже добрые знакомые начинают их избегать, сторонятся… Надвигается что-то ужасное, и это всех страшит. Богдан и князь Кирилл уже видят эту опасность, только Михов продолжает смотреть на все сквозь розовые очки. Просто удивляешься его глупости и самоуверенности. Есть что-то общее между ним и фрау Бекерле, особенно в их суждениях, дурацком оптимизме. Ведь вот же немцы долго хорохорились перед открытием Второго фронта, готовились, клялись, что сомнут англичан и американцев, а теперь отступают, с боями, но отступают. А она, Филова, не хочет, чтобы германская армия отступала, она хочет слышать только о победах германского оружия. Но, наверно, сил у Германии не хватает, надо ей как-то помочь, а наши «патриоты» ждут, хотят получить все готовенькое. Эти их пустопорожние заявления просто поражают ее. Лучше сказать правду, напрячь все силы и добиться победы или прийти к какому-нибудь компромиссу… Князь Кирилл, вероятно, хорошо все понимает, в последнее время выглядит очень мрачным и одиноким… При виде его в ней пробуждается сочувствие, жалость и нечто большее… Если бы он пригласил ее к себе без Богдана, скорей всего, она бы пошла… Да и муж как будто совершенно забыл о ней… Уже столько времени они не были в своей спальне вместе, как все нормальные супруги… И сегодня он отправился один в Панчарево, оставив ее куковать здесь, в Чамкории. Хорошо хоть пришла эта болтливая гостья, помогла убить скуку… Кита поднялась и медленно направилась к дверям. Она знала, что Богдан вернется не скоро. Он надел один из недавно сшитых костюмов, заколол галстук бриллиантовой булавкой. Отправился по каким-то серьезным делам, даже не посоветовавшись с ней… Это уже пугало и нервировало ее…

Прием на яхте «Розовое будущее» закончился. На этот раз были приглашены не только видные игроки, но и городские тузы, однако веселья не получилось. Тузы были сильно озабочены. Всюду говорили о продолжающемся выравнивании линии фронта. Русские уже достигли Дуная, в воздухе нагнеталась невидимая тревога. Борису Развигорову казалось, что все эти господа спали с уложенными чемоданами, готовые к бегству в староболгарские земли. Некоторые, зная свои грешки, смотрели и дальше: подумывали, например, о Турции. В течение вечера на яхте то тут, то там вспыхивали приглушенные споры о Втором фронте союзников, о новом немецком оружии, но и они угасли, подавленные всеобщим унынием. Играли неохотно, пили мало. Первым поднялся начальник гарнизона, за ним последовали остальные видные личности. Господин Чанакчиев захмелел в самом начале вечера и отправился спать.

Вокруг круглого столика остались только госпожа Чанакчиева, капитан и Димитр Филчев. Сейчас он уже перестал играть роль преуспевающего парвеню, это был озадаченный человек, который думает о том, как бы спасти свою шкуру. Он обладал способностью издалека чуять приближение беды. Многое из недвижимости он уже продал и обратил в золото, то же сделала и его двоюродная сестра. Несколько раз она ездила в столицу и скупала земельные участки в Бояне. Пусть теперь хоть сотня бомб упадет на город — земля останется в ее владении. В сущности, женщина есть женщина. Какая бы власть ни пришла, она сможет встать на ноги, если у нее что-нибудь сохранилось на черный день. Вот только муж ей был ни к чему — очень уж стар. Впрочем, он сам отвечает за свои поступки. А она? Что будет с ней? Она никому ничего плохого не делала, никого никуда не выселяла, ничьих денег не присваивала, брала только то, что принадлежит ей. И все же пора перебираться в столицу. Пусть он сам тут разбирается.

Всю ночь они просидели возле круглого столика, так и не притронувшись к игральным костям.

Утро встретило их новостью. Муравиев сформировал новое правительство. Если уж обратились к нему, значит, дела действительно совсем плохи. В правительство вошли люди, многие из которых не имели четкой позиции. Наверху начали метаться. Позже город облетела весть о переходе румынской границы русскими. Она проникла в солдатские казармы, обошла орудийные расчеты. Борис не знал, что делать. Ему не хотелось появляться в Макри. В нем поселился страх. Солдаты смотрели на него косо. Едва ли они так скоро забудут допросы и расправы над своими товарищами. Он остался в городе, обедать пошел к госпоже Чанакчиевой, пили в большой гостиной, потом допоздна пробыли в ее спальне. Она теперь открыто демонстрировала свою связь с капитаном, надеясь, что муж потребует развода. Но Чанакчиев, поглощенный своими заботами и тревогами, не обращал на них никакого внимания. Борис с присущей ему грубостью решил вызвать его на скандал, спросив, не сердится ли он на них, на что Чанакчиев театрально поднял брови.

— За что же на вас сердиться, вы ведь молодые люди! — И больше ничего не добавил.

Ясно: у старика свои планы и он не собирается никого в них посвящать. Это вывело из терпения госпожу Чанакчиеву. Она поднялась и встала в дверях.

— Я думаю, что молодые люди не откажутся и от краденого золота.

Чанакчиева не шокировали манеры жены, он только бросил неуверенный взгляд на Бориса и пожал плечами.

— Но ведь ты уже получила свою долю.

— Я получила долю от своего супруга, но долю от еврейского золота я не получала.

Чанакчиева испугала решительность жены. В доме, кроме их троих, никого не было. Капитан тоже встал, шевелюра на угловатой его голове сверкала чернотой, как просмоленный гроб.

— Сколько? — спросил Чанакчиев.

— Два слитка.

— Хорошо…

Они проводили его до сейфа, но, надо сказать, внутрь не заглядывали. Два слитка полетели на широкое кресло. Чанакчиева забрала их. Капитан шел следом, словно хотел прикрыть ее сзади. Хотя страха они не испытывали. Никто не посмеет жаловаться. Сразу же возникнут тысячи вопросов. Да и кто знает, сколько еще таких слитков в сейфе. Но ничего. Пусть подавится. Им хватит. Чанакчиева заперла двери спальни. Они сели на кровать. Слитки золота отсвечивали мягким блеском. Первой опомнилась Чанакчиева. Глядя ему в глаза, она сказала: