Чтение онлайн

Дела свои Константин Развигоров вел расчетливо, но при этом заслужил большую неприязнь военных. Это были люди ловкие, хитрые, поднаторевшие в искусстве снабжения армии. Обычно они доставляли на мельницы плохое зерно, выдавая его за высококачественное. Солдатский хлеб был полон примесей, отрубей, да и просто трухи. Налицо было явное жульничество. Их неуемная алчность вынудила Развигорова порвать с ними всякие отношения. Сделал он это не столько из патриотических соображений, сколько потому, что они оказались хитрее его самого. Развигоров догадывался, что доходы высших чинов от различных махинаций были строго распределены. Регенты Кирилл и Михов получали проценты от поставок оружия, начальники меньшего ранга этой «привилегией» не пользовались. Но аппетиты в штабе войск не становились от этого меньше. Повышение Константина Лукаша в должности в этом свете выглядело простым устранением. До сих пор главного инспектора в армии не было. Становилось ясно, что кто-то поспешил свести счеты с царским любимцем. И убрали его безболезненно, под удобным предлогом повышения в должности.

Константин Развигоров был невысокого мнения о генерале Лукаше, несмотря на его благородную осанку, манеру держаться, выправку кадрового офицера старой школы. По национальности он был чехом, ревностным исполнителем царской воли. Лукашу была чужда болгарская сердечность. На людей он смотрел свысока, у него были замашки колонизатора, оказавшегося среди чернокожих аборигенов. Затянутый в блестящий генеральский мундир, он щеголял манерами европейца и легкой иронической усмешкой. По-настоящему Развигоров с ним познакомился, когда генерал взял к себе в штаб молодого поручика Бориса Развигорова. По настоянию сына он не однажды приглашал генерала на семейные вечера, которые устраивал в его честь. Генерал хорошо относился к Борису Развигорову до того, как узнал об отказе его отца войти в правительство Божилова. По-видимому, этот отказ заставил Лукаша задуматься, не слишком ли стремительно развивается карьера капитана Развигорова и следует ли и дальше ему покровительствовать. Константин Развигоров судил об этом потому, что теперь при встречах генерал спешил отделаться кивком головы, а недавно отказал ему в приеме. Дежурный офицер министерства вышел к нему со словами, что у генерал-лейтенанта нет еще своего кабинета и поэтому он не сможет его принять. Этот довод показался Развигорову фальшивым и смешным. Невозможно было представить себе, что главному инспектору болгарской армии негде встретиться с посетителем.

В конце концов он отказался от мысли поговорить с генералом. Не хотел больше унижаться. Жене он солгал, что виделся с ним и что с Борисом все в порядке. Что же касается адреса, Борис сам обещал написать письмо. Вообще-то Константин Развигоров уже выяснил все подробности, связанные с назначением сына, по другим каналам. Он был сердит на него. Как это так — уехать, ничего о себе не сообщив! Отцу не понравилось своеволие сына. Борис не считался с отцовским мнением, был упрям, дерзок. Военное училище, вместо того чтобы приструнить сына, разбаловало его еще больше. В этом была вина и отца — он не должен был общаться с его командирами, козырять своим именем. Человек должен сам строить свою жизнь. Нельзя все время водить его за руку. У каждого своя голова на плечах, каждый должен сам переживать свои удачи и неудачи. И все же дети есть дети, большие дети, приносящие большие заботы. Тревожили его и постоянные долги капитана Развигорова. Не проходило и месяца, чтобы отцу не приносили расписки Бориса о получении им определенных сумм. Чтобы не компрометировать сына, отец, стиснув зубы от возмущения, платил за него. В такие моменты Константин Развигоров чувствовал в себе кровь далекого прадеда, габровца, который первым в своем горном крае запустил мельничный жернов, первым стал собирать по деревням бараньи шкуры на выделку и хорошо знал цену деньгам. Константин Развигоров не был щедрым, но он оплачивал долги сына, чтобы люди не трепали его имя, чтобы не пострадала его офицерская честь. И сейчас, когда Развигоров пытался попасть к генералу Лукашу, некто из военного министерства не постеснялся преподнести ему подобное долговое обязательство. Развигоров без особой охоты, но дал ему деньги в благодарность за подробности о служебном переводе Бориса. Он выяснил, что вначале Лукаш поспешил избавиться от капитана, отправив его к своему заместителю. Там и вспыхнул конфликт, вынудивший молодого офицера просить о новом назначении. Константин Развигоров узнал, что Борис находится теперь в городе Кавале. Точный адрес офицер назвать не мог, но того, что он сказал, было достаточно, чтобы успокоить жену Развигорова.

Здесь, в столице, Константин Развигоров погрузился в счета. В непрестанных заботах, связанных с торговыми делами, он очищался, как бы принимая освежающую ванну, которая возвращает ему силы и желание жить. Отсюда Чамкория казалась настоящей клоакой, полной дрязг и сплетен. Каждый раз, когда он приезжал к жене и дочерям, на него обрушивался поток сплетен, кто что сказал, кто с кем тайно встречался, каким одиноким чувствует себя князь, как часто бывает он у госпожи Филовой, чтобы не оставаться наедине со своими мыслями. Эта глупая болтовня усыпляла его, в нем накапливалась усталость, и он спешил прогнать ее, сокращая свое пребывание в лоне семьи и высшего света. Развигоров не любил гостей и сам избегал ходить в гости. Да и к кому здесь можно было пойти? Все считали себя умными политиками и предлагали свои проекты спасения Болгарии, в то время как он предпочитал заниматься делом. Иногда он выходил на улицу в надежде встретить своего дядю или Бурова, узнать от них что-либо о ходе войны, о торговых сделках, о последних акциях правительства. С тех пор как он отказался войти в состав кабинета, он с нетерпением ожидал его падения, чтобы доказать правильность своего решения, и не столько окружающим, сколько собственной жене, которая грызла его не переставая. Иногда все у него внутри закипало, и он, глядя на жену в упор, зло спрашивал:

— Ну, чего тебе еще не хватает?

— А чего мне должно не хватать? — пожимала она плечами.

— Тогда о чем ты все время хнычешь?

Но у жены тут же находился ответ:

— О детях!

— О детях? Вот пусть они и становятся министрами, а меня оставь в покое.

С этим он выходил из дому. Обычно в ресторанчике Гюро Радева собирались самые известные здесь люди, и он спешил пройти мимо. Заглядывал сюда лишь в тех случаях, когда было с кем перемолвиться словечком. Лысое темя и острая бородка профессора Цанкова вызывали у него неприязнь, неприятны были ему и окружавшие Цанкова самодовольные политиканы. На этот раз перед отъездом в Софию он, движимый праздным любопытством, решил на минутку заглянуть в ресторанчик. В дверях стоял сияющий хозяин.

— Чему это ты улыбаешься, бай Гюро? В заведении пусто, торговли никакой, а ты словно свадьбу празднуешь.

— Свадьба и есть, господин Развигоров. Господин Божилов разводится…

— Как это? — удивленно поднял брови Развигоров.

— Жена его очень ревновала и попросила господина Филова развести его с Властью…

— Скажите пожалуйста! — Развигоров никак не мог собраться с мыслями. Потом спросил: — А ты откуда знаешь?

— Да тут все знают. Люди господина Панкова уже суетятся вовсю, да и другие забегали…

Развигоров не стал спрашивать, кто эти другие. Он знал их. И пока ехал в Софию, эта новость не выходила из головы. Ее вытеснила только тревога за Бориса…

Беда не приходит одна. Эта старая истина решила сопутствовать капитану. Борис Развигоров надеялся, что его неприятности закончатся с приездом в Кавалу, но он ошибся. Судьба, как он выражался, была последовательной в отношении к нему. Пребывание его в Кавале, этом чудесном городе, было совсем коротким. Все было устроено благодаря вмешательству той самой перезрелой дамы, к которой он был так невнимателен в поезде. Она оказалась женой его нового начальника и сделала все для того, чтобы капитана отправили в Макри, в тяжелую береговую артиллерию. Как сказал ее муж, там нужны были преданные офицеры, способные навести порядок среди солдат и нижних чинов. Бориса Развигорова разместили в селе, вдали от батареи, расположенной в горах. Это было единственным преимуществом его нынешнего положения. Он решил держаться в стороне от других офицеров, вживаясь в роль оскорбленного изгнанника, но это продолжалось лишь неделю-другую. Ничем не заполненное безделье заставило его внимательнее присмотреться к жизни сослуживцев. В ней было нечто неустойчивое, как и на фронте. В отличие от столицы здесь ощущалась какая-то напряженность, поддерживаемая неизвестно откуда шедшими слухами. Даже далекий морской горизонт таил в себе опасность. Орудия время от времени устремляли свои зрачки циклопов в синюю даль, следя за невидимой целью. Говорили, что англо-американцы готовят высадку десанта, и люди думали, что первый удар придется по их позициям.

Развигоров в сопровождении младших командиров знакомился с местностью. Решение провести личную рекогносцировку рассеяло его одиночество, но еще более ухудшило и без того мрачное настроение ссыльного штабного баловня. Поручики его участка уже с утра ждали у дверей. Развигоров вставал поздно, никогда не завтракал. Он приказал ординарцу привести лошадь. Позиции были расположены в горах, а он не привык ходить по крутым горным дорогам. Да и верхом ездил плохо. Давно уж не держал поводьев в руках, но делать нечего. Уж когда скверно, так все скверно.

Из всей поездки капитан Развигоров запомнил три вещи: тяжелые орудия, хмурые лица солдат и плохую дисциплину. Орудия были сняты с греческой линии обороны «Макри». Это были монстры, невиданные им доселе существа, а их снаряды, лежавшие рядом, внушали уважение и страх. Каждый весил сто пять килограммов. Расчеты стояли возле этих неуклюжих чудовищ, надвинув на лбы немецкие каски, и словно не глаза, а дула оружий были нацелены на него, их нового командира. Обе стороны взаимно оценивали друг друга. По небрежным позам солдат он мог судить об их дисциплине, и, по-видимому, всем своим неряшливым видом они хотели сказать: «Посмотрим, что ты за человек». Борис Развигоров не сомневался в том, что его прибытие в Макри вызвало немало толков. Когда тебя из Генерального штаба посылают служить к черту на кулички — это не просто так, за этим что-то кроется. Наверняка причина нового назначения Развигорова заинтриговала и солдат, и офицеров береговой артиллерии. Капитан делал вид, что не замечает вызывающего поведения солдат, но так было только вначале. А потом в нем вдруг проснулся кадровый офицер. Он нахмурил брови, рука его натянула уздечку, а стек указал на одного из наводчиков. Гимнастерка у того была плохо заправлена, одной пуговицы не хватало.

— Ты!..

— Слушаюсь, гос’ин капитан!..

— Двое суток карцера!..

— Так точно, двое суток карцера, гос’ин капитан…

Борис Развигоров понимал, что это было первое выяснение отношений между ним и солдатами. Он мог и промолчать, сделать вид, что не заметил ни взглядов, ни нарочитости в позе солдат, но решил проявить строгость. Наказал он и одного из подпоручиков за пьянство. Слухи вокруг его личности раздваивались. Одни думали, что он наказан за политические убеждения, таких было немного, другие считали, что маменькина сынка послали на передовую доказать верность царской династии. Солдатам же все стало ясно, когда часовой был наказан за то, что выпустил наводчика из карцера на четыре часа раньше срока. Тем самым Борис Развигоров воздвиг прочную стену между собой и солдатами. И теперь только на службе он был для них «гос’ин капитан». За глаза его презрительно называли Франтом.

Капитан не знал этого своего прозвища, да и не интересовался отношением к нему деревенщины, как называл он своих подчиненных. Он искал людей своего круга и постепенно вошел в общество осевших в этих краях любителей легких заработков и праздной жизни. Ввел его в общество бывший сокурсник, у которого везде и всюду были друзья и который в любой компании был своим. Его уволили из армии за расхищение государственных средств. В штабе долго думали, отдать его под суд или нет, потом решили не компрометировать офицерство в глазах общества, потихоньку разжаловали и выслали сюда, где он быстро стал первым человеком в общине города Кавалы. Развигоров его едва узнал, когда тот стоял на пороге своего дома в шикарном светлом костюме английского сукна, льняной рубашке и нарядном галстуке бабочкой под закругленной бородкой. Он походил на кинозвезду, кружащую голову легковерным женщинам этого приморского города. Димитр Филчев — так звали бывшего друга Бориса Развигорова. Он слегка погрузнел и снискал среди местных жителей славу богатого человека. В те смутные времена Филчева интересовало только золото, он и сам в этом признавался в минуты откровенности. Встреча с Филчевым была для Бориса большой удачей, он тут же ухватился за прежнюю дружбу, как утопающий за соломинку. Соломинка оказалась бревном, бревно — плотом, плот — лодкой, а лодка — прекрасной яхтой. И яхта эта принадлежала Димитру Филчеву, разжалованному поручику того же выпуска, что и Борис. Яхта служила для шумных увеселительных прогулок. О скандальной славе яхты говорила вся городская верхушка, поэтому жены и дочери новоявленных парвеню сгорали от желания побывать на ней. Там блестящий капитан Развигоров и был принят в общество, члены которого признавали только деньги. Борису этот круг людей был хорошо знаком, среди них он чувствовал себя как рыба в воде.