Чтение онлайн

– Конечно! Пойдем!

Обнявшись, мы оставили сад, с его мерцающим светом факелов, почти истлевшими свечами, тихим и успокоившимся ветерком.

– Так что ты хотела обо мне написать? – повторил Виктор свой вопрос, на который не получил ответа.

– Не знаю… сейчас уже не знаю. Мне кажется, что я уже узнала тебя… ты, как прочитанный лист…или открытая книга, не обижайся! Я так выразилась в хорошем смысле. Не то, что мне стало не интересно с тобой, а наоборот! Чем больше мы живем вместе, тем интереснее моя жизнь. Я сейчас говорила о том, что ты для меня ясен и понятен, предсказуем и ответственен. Ты, - словно книга, хорошая, добрая, интересная, которую, когда прочитаешь, хочется вновь открыть и читать, читать, читать. Хочется ее перечитывать, повторять особо замечательные моменты, порой даже выучить что-то наизусть. Но тогда я толком не знала, что я хочу о тебе узнать. Скорее всего, то, что получиться. Не было какого-то конкретного плана.

– А сблизившись, ты расхотела писать обо мне? – как мне показалось, немного обиделся Виктор.

– Хм… Легко сказать «да», но это будет не правда… в тоже время и сказать «нет» нельзя… - я замолчала, подбирая нужные слова.
– Понимаешь, женщины, какие б они не были, я имею в виду характеры, внешность, национальность, - все они собственницы. И я не исключение. А собственницы не делятся своим богатством с другими. Во мне иногда борются два человека. Один из них посредственный журналист, который хотел бы прославиться, а второй – женщина, самка, влюбленная дура, которая боится показать чужим свое самое дорогое имущество, которое досталось ей, возможно, даже, не по праву, не говоря уже о том, чтобы делиться этим богатством с кем-либо из окружающих.

– То есть ты все-таки в глубине души хотела бы написать обо мне?

– Честно?!

– Только правду!

– Да! Очень!

Виктор помолчал. Потом он прижал меня к себе и нежно стал целовать в шею и щеку. Я опять стала таять в его руках. Мое тело уже принадлежало ему, а теперь и душа готова была слиться с его душой и стать одним целым.

Но ласки вдруг прекратились. Корецки отпустил меня и приподнялся, внимательно посмотрев мне в глаза своим чарующим взглядом.

– Хорошо! Ты можешь написать обо мне…, но только тогда, когда мы…

расстанемся…

– Что?! – воскликнула я от неожиданности. – Так ты уже решил, что мы расстанемся?!

Он грустно улыбнулся, продолжая смотреть мне в глаза. Мне даже показалось, что его зрачки покрылись слезной пеленой.

– Это не я решил. Это жизнь решила.

– Как это? – не поняла я, однако несколько успокоившись.

– А ты разве думаешь, что мы будем жить вечно?

– Нет, я так не думаю! Так ты об этом!?

– И не только…

– А что еще?

– Ох, солнышко! Да мало ли причин для расставания?! Возьмешь и разлюбишь меня… встретишь другого… я наскучу тебе… сильно обижу… - начал перечислять он, задумываясь над каждым поводом для разлуки.

– Но это все причины, которые могут случиться по моей вине!

– О, нет! Это точно взаимные причины. У одного русского поэта есть такие строчки: «не обещайте деве юной любови вечной на земле…»

Я совсем успокоилась и задумалась теперь уже над тем что он подразумевал, когда говорил о моем праве написать о нем. Что это означало?

– А что ты имел в виду, когда разрешил мне написать о тебе после нашего расставания?

– Только то, что сказал! Ты можешь написать обо мне, что хочешь, хоть статью, хоть книгу, но только после нашего расставания.

Он опять замолчал. В темноте я посмотрела на него и увидела, что глаза у него закрыты. Прислушавшись к его дыханию, я сделала вывод, что он пытается заснуть. Но я сама спать пока не хотела. В моей голове созрел вопрос, который стал меня терзать. Я поняла, что если не задам его Виктору сейчас, то, наверное, не смогу уснуть всю ночь.

– Ты очень сильно хочешь спать? – наконец я решилась задать тот самый мучавший вопрос, но не в лоб.

– А ты, что не хочешь? – ответил он вопросом на вопрос.

– Нет, пока… я думаю…

– О чем? – спросил он полушепотом.

– Но ты не ответил мне, сильно ли ты хочешь спать. Мой вопрос потребует от тебя долгого ответа.

– Давай… - обреченно вздохнул Виктор.

– Как-то ты мне говорил о своем друге, благодаря которому ты имеешь все и даже саму жизнь. Это правда?

– Самая, что ни на есть правда.

– Расскажи мне о нем… пожалуйста…

– Твой вопрос на самом деле не даст ни мне, ни тебе уснуть в ближайшие часы. Это будет не очень короткий рассказ. Ты готова к нему?

– Да! Мне очень интересно!

Он сел, подложил под спину пару подушек и потер рукой шею, разминая ее и настраиваясь на долгий разговор. Я тоже устроилась поудобнее, предвкушая интересный рассказ. Мне нравилось слушать этого человека. И вот он через буквально минутку начал.

– Родился я в стране, которой в настоящее время нет ни на карте, ни в доброй памяти большинства ее бывших жителей. Хотя, может быть, я и не прав. Все больше людей начинают вспоминать о ней, причем чаще с легкой грустью и ностальгией. Возможно, это чувство вызвано «ностальгией» по молодости, возможно. Но я уверен, что не только этим чувством полны сердца людей. Да, не все в той стране было идеальным. Но истина познается в сравнении. Столкнувшись сегодня с проблемами, о которых нам раньше только рассказывали, как о страшных обыденностях капитализма, люди начинают сравнивать. И, что не удивительно, чаша весов склоняется не в пользу реалий современного мира, а к той стране, что осталась в прошлом. Плюсов того мира, а то был действительно целый мир, оказывается больше, чем минусов. Я мог бы сейчас долго рассказывать о том, как мы жили, сравнивать нынешнюю бездуховную жизнь с той, идеологической, но это будет долго и скучно. Как-нибудь потом, если ты захочешь. Итак, я родился и вырос в Союзе Советских Социалистических республик - СССР. Между прочим, мы почти единодушно гордились своей страной. Это правда. Нет, конечно, были и диссиденты, но их можно было пересчитать по пальцам. Как сейчас помню, еще когда я учился в школе, у нас трое парней, восьмиклассников на каникулах поехали в Москву. Там они пришли к американскому посольству и попросили «политического убежища». – Виктор грустно улыбнулся, вспоминая тот факт. – Их, конечно, задержал милиционер. Потом препроводили в «детскую комнату милиции». А в завершении приключения отправили домой. В школе все были в шоке. Собрали комсомольское собрание, на котором обсуждали страшный поступок советских школьников. Но самое главное! Как ты думаешь, почему они надумали бежать в Америку?!

– Не знаю… - пожала я плечами.

– Они хотели серьезно заниматься музыкой, а им не разрешали это делать родители, которые хотели дать им высшее образование! Вот такие «беглецы» были в то время. Вот такое расслоение общества! И все равно мы были одним народом – советским народом, который победил в войне, восстановил разрушенное народное хозяйство и пытался обогнать самую сильную экономику мира. Тот народ не делился по национальностям. Нет, конечно, существовала такая графа, как «национальность», но поверь, никто не делил тогда людей на «наших» и «не наших». Мы все были одним народом! Все граждане были одинаковы. И не только в национальном отношении. Мы и в доходах были почти одинаковы. Ты можешь поверить, что высококвалифицированный научный сотрудник, врач, юрист получал почти столько же, сколько хороший рабочий?! Если и была разница то в десять, двадцать, наконец, тридцать рублей! Кстати, доллар тогда стоил шестьдесят копеек. Вот и считай! Но я, наверное, много уделяю твоего внимания той стране! Видимо, и я отношусь к той категории людей, которые с грустью вспоминают прошлое. Итак, я родился, учился в школе, по окончании которой поступил в военное училище. Почему именно в военное? Хм… Может, мне форма шла, может, романтика защитника отечества меня привлекала, но скорее, все-таки деньги и в том мире были важны. Военные получали намного больше гражданских специалистов. Либо я уже тогда был меркантильным. А жалование офицера являлось достойным. Я помню, что в первый офицерский отпуск мы поехали на Кавказ и там, на курорте за один вечер могли обойти три ресторана, а закончить тяжелый день в кабаре, где оставить только гардеробщику «на чай» пять рублей. Кроме того, как мне казалось, что военная служба ни в какое сравнение не шла с работой на «гражданке». Это было благородно и даже несколько возвышенно. Говорить о призвании, конечно, не правильно. Не было никакого призвания. Я не из семьи военнослужащих. Впрочем, таких, как я хватало. Почти все мои друзья по училищу пришли в армию моим путем. Из сугубо мирных семей медиков, учителей, инженеров. Вот там, в училище, я и познал настоящую дружбу. Все, что было до того, не являлось настоящей дружбой! Дружба становиться дружбой только в тяжелых условиях жизни, когда есть элемент выбора между собой и человеком, который считается другом, когда возникает необходимость рискнуть чем-то своим ради другого человека. Когда чувство симпатии к человеку толкает тебя сделать то, что ему нужно и не ждать от него ни слов благодарности, ни ответных действий.

Разве можно проверить это чувство в обычной обстановке, при отсутствии экстремальных обстоятельств? Нет! Я в этом уверен. Когда все хорошо, то и нет надобности в самопожертвовании, о нем не стоит вопрос. И проверить готовность к самоотдаче не представляется возможным.

В училище мы видели друг друга двадцать четыре часа в сутки. Все были у каждого на ладони. Все и каждый видел человека в любых ситуациях на протяжении нескольких лет. А экстремальности в жизни хватало! Зимой холод, летом нестерпимая жара, постоянное чувство голода, тяжелые условия несения службы. Ночные дежурства, когда в сутки можно закрыть глаза в лучшем случае на четыре часа, а в худшем и минуты не поспать. Вашим военным не понять меня…

Вот с того времени мы несли чувство дружбы, как самое дорогое в жизни на протяжении последующих долгих лет, пока сама жизнь не разлучила нас навсегда. Мы дружили втроем. Почти, как у Ремарка «три товарища» или «на западном фронте без перемен». Именно тогда я начал читать взахлеб Ремарка. Он был близок нам по духу. Мы понимали все, о чем он писал. Нам близки были все ситуации, описанные им в его книгах. В них дружба была настоящей, поступки сильными, люди честными. Мы тайно от всех стремились быть похожими на них. Заступиться за слабого, вмешаться в драку и отхватить самому, но не оставить друга в беде, поделиться последним куском хлеба, оставить покурить, накрыть друга свей шинелью, - все это было в порядке вещей.