Чтение онлайн

— Может быть, сама выберешь место?

— Серьезно?

— Иди туда, куда тебя потянет энергия.

— Что ж, это лучше, чем когда тебя тащат за шкирку. Надеюсь, ты знаешь, где выключатели?

— Большинство ламп за пределами кухни разбиты. Так что не наступи на битое стекло. Или в беличье дерьмо. — Он взмахивает фонариком, которого я раньше не замечала.

— Напомни мне, почему мы делаем это ночью?

— Чтобы не наткнуться на троллей Буббы Ганза, которые будут снимать тебя так, словно стреляют очередями.

Или стрелять так, словно снимают меня.

— Ты записываешь?

— Да, на видеорегистратор. — Он касается небольшого устройства на плече, которое я поначалу приняла за фонарик. — Нам обоим это не помешает. Итак, куда идем?

— В комнату... Лиззи. Я понимаю, это слишком очевидно.

Я не сдерживаю сарказм.

Он тянется в задний карман и достает сложенный лист бумаги:

— Схема. Я не был в этом доме два с половиной года. И теперь не помню, где находится ее комната.

— Наверху. Я хотела бы пойти одна.

— Ох, Рыжая. По многим, многим причинам... нет.

Не то чтобы я рассчитывала на другой ответ. Я уже вышла в узкий коридор, ведущий в фасадную часть дома. Легкой походкой Шарп следует за мной, наши тени скользят по стенам, длинноперые птицы на обоях разодраны в клочья, словно побывали на войне.

Мы доходим до большого круглого вестибюля. Красные и синие огни полицейской машины окрашивают матовые стеклянные овалы на обеих створках парадных дверей. Желтый свет от фонарика Шарпа скользит вверх по двойной лестнице с перилами, заставляющими меня вспомнить о струнах прекрасного рояля. Изысканная люстра над нашими головами разбита вдребезги и свисает, словно выбитый зуб.

— Имперская, — говорю я тихо.

— Что?

— Лестница, разделенная на две части, как эта — отдельные пролеты, ведущие к одной площадке, — называется имперской.

— Это важно?

— Подожди. Молчи.

Я замираю на месте, погружаясь в прошлое. Молодая черноволосая женщина с коротким «бобом» в стиле двадцатых спускается по лестнице, чтобы чмокнуть в щеку мужчину, которого ей не следовало целовать. Два старых друга прощаются, не подозревая, что это их последняя встреча. Мальчик в красных бутсах тайком выскальзывает из дома в неположенный час. Убитый горем отец обрушивается на паркет после того, как пытался повеситься на прогнившем столбике перил.

А вот и Лиззи. Я чувствую Лиззи.

— Вот место, где ее отец пытался повеситься. — Шарп направляет фонарик на высоту в пятнадцать футов — на ту часть перил, что укреплена большим куском фанеры.

— Лиззи любила прикладывать сюда ладонь.

Я поглаживаю искусное украшение на верхушке ближайшего столбика — русалку с длинными вьющимися волосами. Провожу пальцем по шероховатым чешуйкам хвоста, думая о человеке, который вырезал их одну за другой, человеке, жившем и умершем за океаном, говорившем на нежном наречии, которое звучит у меня в ушах, словно флейта.

— Лиззи могла дотянуться только до кончика хвоста, — продолжаю я. — Ей приходилось подниматься на третью ступеньку — сюда — и наклоняться, чтобы дотронуться до волос. — Я поднимаюсь на третью ступеньку. — Она не раз отсюда падала. Мать говорила ей: «подожди еще годик — и будешь доставать».

На последних словах мой голос срывается.

— На этом плане не видно, где комната Лиззи, — перебивает Шарп, пропуская мои слова мимо ушей. — Нам придется обходить комнату за комнатой, пока не найдем.

— Это не важно, — говорю я. — Я ее узнаю.

На двенадцатом шаге мои часы вибрируют на запястье, подавая слабый сигнал тревоги. Ураган надвигается.

В комнате Лиззи так же пусто, как и на кухне. Даже еще более пусто. Здесь грустно, чисто подметено, душно. Воняет свежей краской. Под лучом фонарика стены кажутся бледно-голубыми или серыми. Царапин нет, но под краской различимы неровности. Мазки напоминают мне небрежные рисунки ветра на песке. Бридж всегда красила свою спальню в голубой, но ее спальня больше походила на утробу, чем на могилу.

Где ты, Лиззи? Почему я не могу нащупать твой пульс?

Такая же звучная голубая неподвижность, как на строгой картине Эдварда Хоппера [22], изображающей заброшенный старый особняк, отрезанный от мира — метафорически и физически — железнодорожными путями. Дом, где только гудок поезда может составить компанию.

Я поджимаю губы и молча выпускаю струйку невидимого дыма.

Шарп расхаживает по комнате, оставляя в пыли дорожку следов. Он явно ждет, что я скажу. Когда тишина не играет ему на руку, она его раздражает.

— Маркус Соломон закрашивает граффити в комнате дочери по крайней мере четыре раза в год. — Шарп не желает дать мне сосредоточиться, потянуть время. — А приходит еще чаще, просто поболтаться в ее спальне. Приносит портрет Лиззи высотой в два фута, который нарисовал его друг, переносной холодильник с пивом и складной стул.

Шарп стучит по стене рядом с гвоздем.

— Вешает картину сюда. Ставит стул в шести футах от стены, часами сидит, уставившись на уродливую любительскую мазню, имеющую самое отдаленное сходство с его дочерью, и читает Библию. Один из моих приятелей-копов как-то раз с ним поболтал, и ему удалось влезть к нему в душу. Называет Маркуса убогим. Или унылым. В общем, какое-то слово на «у». Угрюмым персонажем романа Кормака Маккарти, который не может вырваться с его страниц.

Да ты и сам оттуда же, с тех же страниц. Неужели я сказала это вслух? Нет, не думаю. Выражение его лица осталось прежним. Когда у меня в голове это ощущение, мутное, зыбкое, когда разум просеивает образы один за другим, я уже ни в чем не уверена. В детстве держать язык за зубами мне помогала сестра — тыкала меня под ребра и шептала, чтобы я заткнулась.

— А как остальной дом? Почему бы ему не нанять охранную фирму? Это же бессмысленно.

Шарп пожимает плечами.

— Честно сказать, он с трудом платит налоги за особняк. Живет в трейлерном поселке в Саут-Форт-Уэрте. Карьера Маркуса Соломона пошла под откос. Неудивительно. Адвокат по семейным делам — неудавшийся самоубийца, жена в тюрьме и куча клиентов, уверенных, что он помогал прятать тело.

— Он навещает жену?

— Каждый вторник.

— Ты считаешь его виновным?

— Это ты мне скажи, — спокойно отвечает Шарп. — Это ведь ты утверждаешь, что Лиззи жива.

Я открываю шкаф размером с гроб, на уровне глаз деревянная перекладина с двумя пластиковыми вешалками. Здесь тоже видна свежая краска, только покрашено еще неряшливее. Шарп направляет луч фонарика внутрь, и я различаю фразу: «Yo estuve aqui», выведенную тонкой синей линией.