Чтение онлайн

Последние два слова произнесены так тихо, что мне приходится читать по губам.

— Я предпочла бы, чтобы меня не называли гребаным экстрасенсом, — огрызаюсь я в ответ.

Никки оглядывается по сторонам, с преувеличенным драматизмом тыча себя в губы. Обнимавшихся выводят, обе охранницы на миг отвлеклись.

— Тут нельзя ругаться. Если бы они услышали, у тебя был бы третий страйк — и на вылет. Не думала я, что ты такая. Держи себя в руках. У нас мало времени. И у тебя злой голос.

— Потому что я злюсь. Ты мне угрожала. И я два с половиной часа ехала в это чистилище ужасных решений с Джессом Шарпом на хвосте.

Никки широко раскидывает руки, обнимая комнату:

— Ты что-то имеешь против людей, совершивших ошибки? Думаешь, ты лучше нас?

— Так вот что это было? — холодно спрашиваю я. — Ошибка? Убийство твоей дочери — ошибка?

Я выпускаю ей кишки прямо под настороженным взглядом Миши. Мне нужно самой почувствовать эту часть Никки. Чтобы убедиться в ее невиновности. Убедиться, что Лиззи — не выдумка, которая растает в тенях, если я проглочу две маленькие таблетки.

— Я усадила бы за праздничный стол на День благодарения любую в этой комнате вместо тех сучек из загородного клуба, которые от меня отреклись, — шипит Никки.

— Ты же не хочешь сказать, что здесь обрела новых друзей, — спокойно замечаю я.

Она наклоняется над столом чуть ли не до середины, в дюйме от нарушения правил:

— Ничего подобного. Половина здесь считает меня лайтовой версией Дарли Рутиер, потому что я убила одного ребенка, а не двух. Они думают, что мне самое место в камере смертников вместе с другими детоубийцами, с убийцей их любимой Селены и женщиной, которая проткнула восьмидесятилетнего мужчину ножом для нарезки овощей, а еще мясницким ножом и вилкой, а потом засунула ему в глотку на пять дюймов футовый штырь от лампы. И все же я предпочла бы съесть хороший стейк с кровью вместе с кем-то из них, чем с моей соседкой, которая объявила всем, что слышала, как я замуровываю в стену своего мертвого ребенка.

Меня трогает горькая, карикатурная гримаса на ее лице. Слова, которые она выделяет. Ее ярость. Не верится, что когда-то эта женщина умела контролировать свои чувства. Это не прошло мимо внимания присяжных и едва не зашвырнуло ее в камеру смертников. Не хватило голоса одного сомневающегося, сторонника соблюдения гражданских прав, чтобы отнять жизнь Никки — одной из немногих женщин, которых обходительный и учтивый Техас возжелал подвергнуть казни.

— У нас есть название для женщин, приговоренных к смертной казни. — Она выплевывает слова прямо в меня. — Мы зовем их Бонни, как в «Бонни и Клайде». Я не Бонни. Я невиновна.

И кто теперь злится, думаю я. Неожиданно перед глазами возникает картина. Я закрываю их, прекрасно понимая, что это не только не сотрет ее, но сделает отчетливее по краям.

— Ей было всего двадцать три, — тупо замечаю я.

— Бонни Паркер? Похоже на то. Она только-только успела повзрослеть, когда ее застрелили. А в восемнадцать или девятнадцать встретила Клайда Барроу и влюбилась. Это один из немногих фильмов о насилии, которые нам здесь показывают. В воспитательных целях.

— Я говорю про девушку, убившую старика. Ту, что сидит в камере смертников.

— Бриттани Хольберг? Она давно не молоденькая. Ей пятьдесят. Проведи-ка расследование.

— Я не знала ее имени. И ничего не расследовала. Но я знаю, что она использовала вилку, нож для нарезки овощей, мясницкий нож и штырь от лампы, — говорю я. — А еще она проткнула его ножом для грейпфрута. Почти уверена, на той же неделе старик воспользовался им как ножом для бумаги, вскрывая конверт. Я даже могу разобрать обратный адрес.

— Она была стриптизершей. Он хотел секса.

Я снова закрываю глаза.

— Эй, Буше, вернись. Давай обратно. Иисусе. Открой глаза. Зачем мне эта бесполезная информация о деле, на которое мне плевать и которое ты видишь в этой темной паутине?

Я позволяю конверту в моем воображении уступить место другому образу. И только тогда открываю глаза.

— Ты ткнула кому-то большим пальцем в глаз из-за синего желе.

Это не обвинение, просто констатация факта.

— Тоже мне новость! Да тут все об этом знают.

— Пока ты это делала, в голове у тебя звучала песня «Рождество в синем цвете».

Проходит несколько секунд.

— Не совсем так, — говорит она грубо, — но тебе удалось меня удивить. Ладно, ты здесь, чтобы помочь мне? У нас осталось минут пять, может быть десять.

— Расскажи, что было в письме от моей матери. В той части, что подверглась цензуре.

Никки ерзает на стуле, внимательно меня разглядывая.

— Ну, вы обе помешаны на синем. «Дорогая Николетт, — написала она, — синий не твой цвет». И это проблема, поскольку я не могу изменить цвет своих чертовых глаз. Она заявила также, что девять — мое несчастливое число. В адресе нашего дома, откуда пропала Лиззи, три девятки, в моем тюремном номере — две. Я родилась девятого июня. Все это доступная информация. А затем она решила провернуть грандиозный трюк. Написала, что знает, кто забрал Лиззи и где она находится. Остальное было замарано, почти треть страницы, кроме подписи. Это заставило меня ей поверить. Кто-то здесь решил, что ее слова не стоит разглашать. Потому что они знают, что меня подставили.

— Ты уверена, что это писала моя мать?

— Я только что привела тебе три абзаца чертовых доказательств.

— А чертыхаться здесь не значит ругаться? Доказательства должны убеждать. Письмо было напечатано?

— Нет, написано от руки. Думаешь, это был не ее почерк?

Если нас записывают, насколько я готова раскрыть перед ними карты?

Я же сотни раз слышала, как мама начинала читать по руке — точно так же, как начала письмо Никки, с цвета и цифр.

Способ расположить к себе нового человека. Ненавязчиво перейти от простых вещей к сложным. В отличие от Никки, клиенты с порога были готовы уверовать и подтвердить все, что она им ни скажет.

— А ты не заметила в углах листа маленьких иксов? — спрашиваю я.

— Заметила. Я подумала, что это очень странно. Решила, может, охранник, который ко мне неровно дышит, нарисовал поцелуйчики? А выходит, это доказательство, что письмо написала она?

Я медленно киваю. Очень может быть. Да.

— Моя мать никогда ничего не писала, не расставив предварительно иксы по углам листа. Даже на списке покупок или в бланке разрешения на школьную экскурсию, где ей нужно было только расписаться.

Никки сжимает виски, словно ее мучает мигрень.

— Она использовала икс как переменную, — говорю я. — Неизвестное. Икс для нее всегда был мистической буквой.

Даже применительно к науке.

— Хватит темнить! — вскипает Никки. — Надо же, везде поспела. И ножи для грейпфрутов, и синее желе, и лазер, и алгебра. Я знаю, ты у нас из умников. А знаешь, кто я? Мне сорок один, и я полна решимости выбраться отсюда, пока мне не стукнет сорок пять. Поэтому хватит разбрасываться. — Она наклоняется над столом. — С этим синим желе мне просто повезло. Только из-за него я все еще жива. Знаешь, как они называют меня после того случая? Никки-бзики. Со мной лучше не связываться. Если что не так, я тебя просто зарежу.