Чтение онлайн

Василий надел соломенную шляпу с широкими полями, которую купил в городе, вышел со двора, направился к лавочке. Шел, а внутри был страх. «Нефед хитрый, у него правды не допытаешься. И Лука собака хорошая... Как складно сделалось бы, ежели одного из них убрать. Но — как? И без того всяких грехов полно... — Он перекрестился: — Чего это я, какие там грехи? От лукавого все сумления, господа редко вспоминаю...»

Дверь в лавку была открыта. Василий остановился, прошептал одними губами:

— Не оставь меня, боже... На тебя уповаю. К небу приходящим отказу не бывает, господи. Со святой верой к тебе: не оттолкни от себя, научи!

И будто добрый ангел коснулся его легким крылом: Василий вдруг круто повернулся, торопливо зашагал прочь от лавки, к дому Луки, постучался в окно.

Лука обрадовался.

— Сколько не виделись... К тебе заходить сумлеваюсь, поповна больная, завсегда дома. — Он ухмыльнулся: — Важная, паря, у тебя хозяйка. Чем приманил, одному богу известно... А может, ее не бог, а леший подсунул? С чужим ребенком.

— Не богохульствуй, Лука Кузьмич, не гневи господа. Мой ребенок.

— Ну, ладно, не серчай. В шутку я.

Василий присел в уголке у двери. Лука подошел, взял его за рукав:

— Ты чего — возле умывальника? Возле умывальника только сваты сидят. Давай, чайку попьем. У меня новая работница. Сейчас крикну.

Он вышел, вернулся с толстой Акулиной, солдатской вдовой. Акулина поклонилась Василию, вытерла запаном руки, загремела самоварной трубкой.

— Ты теперя справно зажил, — проговорил Лука, доставая с полки стаканы. — Кум королю... И лошадки у тебя, и коровушки. Ничего приданое оставил Амвросий.

— Бренная жизня — временная... — Василий вздохнул. — Много ли мне надо?

— Много не много, а работницу держать придется. Антониде с таким козяйством не совладать. На сенокос да на жатку мужиков найми. — Лука засмеялся. — И зараз в кулаки угораздишь.

Василий к этому разговору не пристал, повернул, куда ему надо было.

— Не те у меня соображения, Лука Кузьмич. Не о себе, о людях думаю, о чужом счастье пекусь.

Акулина нарезала хлеба, поставила на стол молоко, масло.

— Пущай идет, своим делом занимается. Мы и сами самовар скараулим, — сказал Василий.

Акулина ушла.

Лука вздохнул:

— Нету спокоя... Мимо избы все ночи комсомольцы ходят с винтовками. Меня сохраняют, что ли... Лукерья с Фроськой настропалили сосунков.

Помолчали. За чаем Василий заговорил о том, что скоро в селе откроется кооперативная лавка.

— У Фомы в избе понастроены, сказывают. Прилавок сколотили. Сегодня Лушка в город поехала, однако товары привезет в новую лавку. — Он помолчал. — Туго Нефеду придется, барыши поубавятся, в кооперации товары дешевые, все туда кинутся.

— Чего нам до Нефеда, — махнул рукой Лука. — Барыши — его забота...

— Не по православному рассуждаешь, Лука Кузьмич, — тихо возразил Василий. — Мы все одному Христосу поклоняемся.

— Жила твой Нефед, язви его, — рассердился Лука. — Сквалыга, живоглот. Пущай пропадает, горевать не стану.

— Протяни руку утопающему. Возлюби ближнего своего.

— Не руку ему, а стягом по загривку.

Василий вспомнил, как Лука снаряжал Нефеда с обрезом подкараулить Лукерью. Нефед тогда испугался, Лука посулил ему пулю в жирное брюхо. Мог и прикончить... Главный он у них.

— Нефед-то будет покрепче тебя, Лука Кузьмич... Мельницу мечтает купить, кожемялку.

— Сдохни он! — Лука налился кровью. — Темные у него деньги.

Василий вздохнул.

— Пропадет мужик, задавит его кооперация. Придется прикрывать торговлишку. По миру, правда, не пойдет, с голоду не погибнет...

— Чего ты пристал ко мне со своим Нефедом? — взвизгнул Лука. — Коли мил, валяй к нему.

— Я по своей правде рассуждаю, Лука Кузьмич. По христианскому чувству. Тут, вишь, какое дело, можно спасти человека.

— Это как же?

— Проведал я, что Серафим Леонов, из Воскресенского, продает свою мельницу, какая-то беда у него приспела... Видно, дешево уступит, срочно нужны деньги. Так вот, я и хочу Нефеду сказать: пущай покупает. Купец, мол, из тебя не получился, становись, Нефед, мельником.

Лука странно поглядел на Василия, забегал по избе. Он что-то торопливо соображал. Василий намазывал маслом кусок хлеба, ждал, что будет дальше.

— Погоди, паря, послухай, — жарким шепотом зашипел, наконец, Лука. — Такое, понимаешь, дело... Не соображу никак, куда оно выйдет... Не ходи, одним словом, к Нефеду. Вот беда, все мысли на раскоряку... Погоди...

— Да ты чего, Лука Кузьмич? Будто хворый.

— Захворал, паря, захворал! — с радостью вскричал Лука. — Мы с тобой такое учудим, Нефеду только портки менять. Ты точно знаешь, что Серафим продает мельницу?

— От надежного человека слышал.

— Бегу, паря, запрягаю коня. Поеду, сторгуюсь... Покупаю, значит, мельницу, если в цене сойдемся!

— Ты что, Лука Кузьмич? — спросил Василий, пряча свою радость. — На что она тебе? Из Густых Сосен придется укочевать...

— И укочую! На кой черт мне Густые Сосны, Воскресенское не хуже. Избу перевезу, хозяйство. Здорово будет — мельник Лука Кузьмич. Ха-ха... Ну, паря, спасибо... Не серчай, побегу запрягать.

Во дворе он схватил Василия за рукав.

— Не ходи к Нефеду, как дорогого человека прошу.

Василий потихоньку пошел домой. В голове у него весело прыгали бойкие мысли: «Как складно все содеялось: Лука уберется в Воскресенское, не сможет мне навредить, других забот будет полно. Нефеду не до меня, у него кооперация в печенках. Куда ему тягаться с кооперацией, голый останется... Крестьянством проживать не сможет, — забыл, как и землю пашут, мозолей боится. Мужики работать на него не хотят, так он нынче хлеба не посеял, только картошки понатыкал, морковку посадил да капусту. От одной огородины брюхо взбунтуется... Уедет из села, слава богу, нет ему другого исходу. Однако, в город ему дорога, пущай там сладкую жизню попробует».

Теплое, ласковое облако обхватило Василия, словно приподняло над землей, понесло... Он не чуял, как дошел до крыльца...

— Господь вездесущий, всемилостивый... — шептал он. — Водишь меня, грешного, по земле за руку, оберегаешь... Вон, какое добро сотворил, господи, злобу вражью отвел от меня... Да святится имя твое во веки веков. — Он открыл дверь к Антониде, которая лежала с ребенком в постели, громко крикнул с порога: — Слухай, жена! Ревкомовцы школу построят, не смей туда учительшей. Школа будет готовая, а учить — некому! Попляшут... Кланяться придут, просить станут — не ходи, запрещаю. А то — гляди у меня.