Чтение онлайн

— Значит, у Монти был пропуск? — спросил Антон.

— Значит, был, — ответила Зола.

— Как он получил? Ведь он, если я не ошибаюсь, занимался продовольствием?

— А черт его знает!

— Вспомни, — попросил Антон.

— Разве вспомнишь? — вздохнула Зола. — Когда это было… Я уже забыла, — прикоснулась щекой к плечу Антона, — какой он, этот старый хрыч Монти…

Они сидели, свесив ноги, на краю бассейна. В воде ноги как бы преломлялись, меняли угол — изящные точеные пепельные ноги Золы и белые в синяках, шрамах и кровоподтеках ноги Антона. Ноги пошевеливались в воде. Пепельные искали случая прикоснуться к белым. Белые вели себя индифферентно. Антону казалось: существуют две Золы. Одна рядом — много спящая, сладко пьющая и жирно едящая, на глазах толстеющая и тупеющая от горизонтальной жизни. Другая — умная, отважная, ловкая, гибкая, сильная, читающая и много знающая — как бы скрывалась под пеплом первой. Антон хотел разгрести пепел, добраться до милой его сердцу сущности подруги. Иногда, впрочем, он вспоминал, что есть и третья Зола — задушившая Монти, застрелившая Омара, укравшая драгоценности, любовница Конявичуса, капитана и Бог знает кого еще.

— Вспомнила, — вдруг спокойно произнесла Зола. — Монти получил пропуск-молнию. Он объяснил, что хочет попасть в хранилище, чтобы… уничтожить книги.

— Все? — удивился Антон.

— Нет, только по истории бухгалтерского учета.

— Книги Луки Пачоли? — не поверил Антон. Портреты Луки Пачоли висели в каждой школе. Он считался одним из позднейших продолжателей родоначальника великого дела экономической свободы древнеегипетского бога Сета, объяснившего людям, что есть вексель. — Зачем нужно было уничтожать книги Луки Пачоли?

— Не знаю, — пожала плечами Зола. — Монти сказал, что это верняк.

Антон соскользнул в воду, поплыл. На середине бассейна перевернулся на спину, увидел, как слуга — седой стриженый старик в зеленом комбинезоне — накрывает под деревьями стол. Антон не знал, как разговаривать со слугой. Все распоряжения делала Зола.

— Эй! — догнал его по воде ее встревоженный голос. — Ты напрасно думаешь, что с помощью книг можно что-то изменить. Не трать на них время. Они еще никому не помогли.

Зола была неправа. Антон вспомнил длинное копье Дон Кихота. Впрочем, если бы он рассказал Золе, она бы ответила: «Я не Дон Кихот, но спасла тебя от смерти, по меньшей мере, три раза». И была бы совершенно права.

«Если Монти усомнился в идеях Луки Пачоли, — подумал Антон, — отчего бы мне не усомниться в идеях… Адама Смита? — Антон вспомнил светящиеся бегущие строчки, которые постоянно встречал в банках и почему-то… на вокзалах: «Свобода человека — это свобода торговли» и: «Экономическая свобода, реализующаяся в ничем не ограниченном товарно-денежном обмене и рынке, достижима исключительно путем снятия всех внеэкономических влияний на поведение человека». — Ах, Монти, — мысленно восхитился Антон, — высшая степень свободы — сомнение в первоисточниках свободы. Но высочайшая — уничтожение самих первоисточников во имя свободы! Принесение в жертву мало кому видимой за облаками вершины во имя прочности попираемого миллионами ног подножия!»

…Пока Антон решал, вернуться в постель или отправиться в бассейн, в соседней комнате зазвонил телефон. Всякий раз, перед тем как снять трубку, Антон испытывал страх. Раз звонят, значит, он кому-то нужен. Для чего? Антону хотелось, чтобы о нем забыли, Снимая трубку, он прорабатывал план бегства из особняка. И никак не мог заставить себя ответить первым.

— Я здесь, — выдавил Антон после долгого мучительного молчания.

— Чем ты занимаешься, Антонис, — услышал в трубку бодрый голос Конявичуса, — пьянствуешь, трахаешься или плаваешь в бассейне?

— Всем понемногу, Бернатас, — Антон подумал, что Конявичус определил основные его занятия в общем-то верно.

— Ты ни в чем не нуждаешься?

— Абсолютно. И я бы солгал, если бы сказал, что мне это не нравится.

Конявичус засмеялся, ему понравился ответ.

Антон вернулся в спальню. Зола еще не проснулась. Ее щека расплющилась о подушку, рот сделался квадратным. Лицо спящей подруги показалось Антону темным и грубым. Он ощутил внутренний протест, что отныне все свои дела и поступки вынужден соотносить с много спящей, непрерывно едящей, на глазах толстеющей полуафриканской девицей. Но тут же устыдился. От Золы не отказывались Ланкастер и Конявичус — лучшие люди провинции. Она же предпочла жить с ним. Еще неизвестно, какая у него физиономия, когда он спит.

— Пока ты болел, — продолжил он, — наша партия одержала убедительную победу на выборах. Мы уже почти сформировали правительство. Боюсь, все заботы об этой несчастной провинции опустились на наши плечи, Антонис.

— Бернатас, мои жалкие плечи и зажившие ребра в полном твоем распоряжении. Что я должен делать?

— Понятия не имею, — рассмеялся Конявичус, — но ребята-литовцы намекают, что дело найдется.

— Литовцы? — загрустил Антон. — Их много?

— У меня создается впечатление, что все вокруг литовцы, — ответил Конявичус. — Плюнь — обязательно попадешь в литовца. Но мы-то с тобой знаем… — выдержал паузу, — что на самом деле нас двое.

Антон подумал, что сумасшествие Конявичуса носит какой-то волнообразный характер.

— Ты один, Бернатас, — сказал Антон. — Остальные примазываются, чтобы войти к тебе в доверие. И ты это знаешь.

— Сегодня вечером Ланкастер собирает всех в белом доме, — сухо объявил Конявичус. — Ну, как водится, назовет членов правительства, толкнет речугу. Ты должен быть. Пропуск привезут.

— Зачем? — Антон понял, что его надеждам на тихую жизнь пришел конец.

— Вероятно, чтобы получить назначение, — ответил Конявичус — Должен же ты что-то делать, чтобы оправдать доверие избирателей и окупить деньги налогоплательщиков. Раз уж поселился в особняке.

— Что я должен делать?

— Понятия не имею, — рассмеялся Конявичус и повесил трубку.

— Вставай, — ухватил Антон подругу за горячую пепельную ногу, — проспишь свое счастье.

Золу озаботили два вопроса, на первый взгляд показавшиеся Антону несущественными: в чем он пойдет и пришлют ли за ним машину? Антону было плевать — до белого дома идти две минуты, но постепенно ему передалась суетливая неуверенность подруги.

Зеленая холуйская одежда отпадала. Зола отрядила куда-то слугу. Тот принес серые штаны, которые оказались чрезмерно просторными для Антона, и синий пиджачок, который, напротив, плотно вцепился в плечи. Решили, что на первый раз, если расстегнуть, сгодится.

Так одевались презираемые, средней руки, бизнесменишки, каких, впрочем, в стране было большинство. Один такой — в излишне просторных штанах и тесном пиджачке — частенько наведывался на разбитой машине в школу, где учился Антон. Он арендовал хозяйственные постройки на школьном дворе и заодно поставлял оргалит для строящегося директорского особняка. Видать, поставлял плохо или не тот оргалит, потому что директор пускал его к себе не сразу, заставлял подолгу топтаться во дворе. Бизнесменишка, впрочем, стоически сносил любые унижения, потому что приезжал не только и не столько к директору. Из окон в бизнесменишку бросали разной дрянью, но он не уходил. В конце концов директор выдергивал из карцера какую-нибудь нахулиганившую старшеклассницу. Та — кому охота сидеть в карцере? — соглашалась. Бизнесменишка уединялся с ней в пустом классе. Как сейчас догадывался Антон, это происходило в случае, если стоимость поставленного оргалита не покрывалась платой за аренду школьных складских помещений. Девицы жаловались, что бизнесменишка расплачивался за услуги исключительно билетами социального продовольственного займа. Теоретически их можно было, отстояв многочасовую очередь, обменять в фондовом магазине на свекольное рагу, холодец или крупу. Но гораздо вернее было в этом фондовом магазине получить по морде и… еще билетов на дивиденды.

Посмотрев на себя в зеркало, Антон подумал, что лучше в лес, чем заниматься мелким бизнесом. Почему-то он был уверен, что его заставят отоваривать талоны на студень или распространять акции тысячепроцентного государственного займа «Свобода». А может, вылущивать из муниципальных квартир злостных неплательщиков за коммунальные услуги — это был весьма распространенный в городах бизнес.

Опасения отчасти развеял доставивший пропуска в белый дом курьер. Он почтительно осведомился, угодно ли господину Антону оставить машину за собой или же подослать ее за ним к определенному часу. Антон выбрал второе. «Ни в коем случае не соглашайся на бизнес-лицензию, — сказала Зола, когда курьер ушел, — только на госслужбу».