Чтение онлайн

— Я с удовольствием буду поливать твои цветочки…

Василий не удостоил племянника ответом. Он был не из тех, кто разводит цветочки. Его взгляд был настолько красноречивым, что Павел перестал сопротивляться: понял, что дядю от него того и гляди стошнит…

Потом они зашли в ближайший универсам, купили провизию на несколько дней: сухари, квас, печень трески, черный чай, копченый сыр, черный хлеб, сало и несколько бутылок водки.

Вернувшись домой, Василий под тоскливым взором племянника вытащил два рюкзака. По мере наполнения рюкзаков планы Павла рушились. Какого черта они будут мотаться по лесам и болотам с лопатой, киркой, котелком и растрепанными картами полувековой давности?

— Ты понесешь палатку, — сообщил Василий, засовывая вглубь рюкзака тяжелый, смотанный рулоном брезент, от которого пахнуло плесенью.

Дядей все больше овладевал странный энтузиазм, а Павел с нарастающей тоской поглядывал на диван, с которым предстояло расстаться. Сердце заныло от грядущих тягот: ночей под открытым небом и мозолей на ногах.

Дядя ободряюще треснул его по затылку, и Павел закашлялся.

— Попробуй поспать, Лис, я разбужу тебя очень рано, нам предстоит славная прогулка. Ты должен быть в форме! На этот раз подвергаться риску будешь ты.

Дядя улегся спать одетым. Павел в темноте видел его открытые глаза, устремленные в потолок. Ни дядя, ни племянник в эту ночь так и не заснули.

В голове Павла брезжили гиблые болота и залитый дождем хмурый осенний подлесок, и он, закинув руки за голову, поймал себя на том, что тоскует по Чертанову. Его беспокоил дядин азарт, и ему было страшно представить, что же его дядя так жаждет откопать.

Глава 15

Авиабаза в Энгельсе,

1942 год

— Что происходит?

На авиабазе творилось ­что-то непонятное. Все женщины — летчицы, штурманы и механики — взволнованно устремились в большой, служивший столовой зал, где в полном составе собралось высшее руководство. В битком набитом людьми помещении повисла мертвая тишина. Девушки боялись услышать страшные новости. Уж не разгром ли на фронте? Некоторые в тревоге заламывали руки. Только бы все их старания не оказались напрасными, молили они. Только бы у них остался шанс ринуться в бой и проявить себя наилучшим образом. Только бы вой­на еще не закончилась!

Вместо Марины Расковой вперед вышел Голюк и сказал:

— Сегодня утром один из наших летчиков разбился.

Никто не шелохнулся. Политрук отдал должное отваге и самоотверженности погибшего, но умолчал о том, насколько эта потеря была бессмысленной и глупой. Женщины так и не узнали о настоящих обстоятельствах гибели Сергея Панчука. Голюк угрожал расправой в случае, если ­кто-то из летчиков проговорится, но те и сами предпочитали молчать. Пилоты хорошо знали привычки своего товарища, и если бы ­кто-то из начальства узнал о его проделках раньше, то Панчуку неминуемо грозил бы расстрел.

Сергей был прекрасным летчиком-­истребителем. Почти с закрытыми глазами он мог выполнить штопорный ординарный переворот, хотя использовал его больше как орудие соблазнения. При виде работающих в поле или идущих по дороге женщин он резко снижался, а потом закладывал крутую петлю Нестерова. А бывало, высовывался из кабины и бросал женщинам букет цветов. Сегодня этот маневр — казалось бы, отработанный — дал сбой. Ошибка расчета высоты. Сергей и сам сказал бы, что умер героем, и это было в ­какой-то мере правдой.

Голюк замолчал, и девушки, слушавшие его с опущенными глазами, едва сдерживали слезы. Петров отошел в сторону и сел, подперев подбородок сцепленными руками. Было видно, что новость сразила и его. Конечно, Петров все время думал о «своих женщинах», как он называл будущих летчиц в офицерском кругу, к которому Марина Раскова, разумеется, не принадлежала. Он думал о том, что никогда не видел, чтобы они кому бы то ни было бросали цветы.

Голюк ураганом вылетел из столовой, на висках его блеснули капельки пота. С той ночи, когда он застукал Аню и Софью возвращавшимися неизвестно с какой прогулки, Голюк затаил глухую досаду. А неистовая тяга к Ане одолевала Голюка с того дня, когда та впервые появилась в учебном лагере Энгельса. Однако собравшиеся в столовой поняли стремительный уход политрука как желание скрыть горечь утраты товарища.

— Вой­дите!

Аня секунду помедлила. Ее рука на дверной ручке слегка дрожала, тем более что с этой комнатушкой были связаны тяжкие воспоминания. Именно в ней девушки расставались со своими прекрасными длинными локонами.

— Да входите же, наконец!

В голосе прозвучало явное раздражение, и Аня очнулась. Оксана, шедшая за ней по пятам, беззвучно проскользнула вперед, решительно распахнула дверь и тотчас отошла в сторону.

Клетушку, переделанную в спальню, освещали два окна, тусклый свет едва оживлял блеклую, местами облупившуюся зелень стен. Скудную обстановку составляли две узкие железные койки, прижатые к стенам, маленький письменный стол и стул. Зеркало и парикмахерское кресло исчезли. Марина Раскова делила спальню с Екатериной Будановой[6], начальником штаба полка бомбардировщиков «Петляков-2». Сейчас Будановой в спальне не было, и это придало Ане уверенности.

— Итак? Я слушаю!

Из побелевших губ Расковой вылетело маленькое облачко пара. Конец апреля выдался очень морозным, снег валил едва ли не каждую ночь, здание не прогревалось. Раскова твердила летчицам, что они должны научиться стойко переносить холод. Аня увидела, что их руководительница не пользуется ­какими-либо привилегиями, которые давало ее звание майора.

Раскова нетерпеливо топнула ногой и посмотрела Ане в глаза пристальным взглядом, который в немалой степени и определил ее репутацию женщины с характером. Аня знала, что ей следует действовать быстро, не злоупотреблять временем начальницы, но в то же время успеть себя зарекомендовать.

— Я знаю, что через две недели наши тренировки окончатся и будет составлен список распределений по полкам. Майор Раскова, я хочу быть пилотом истребительного полка.

Начальница удивленно подняла бровь. У нее были широкий и высокий лоб, озорной блеск в глазах, стянутые сзади в крепкий узел черные волосы, волевые скулы… Тон Расковой, когда она общалась с подопечными женщинами — будущими летчицами, штурманами и механиками, — был и материнским, и грозным.

— Но ты же штурман или я ошибаюсь?

Просияв, что ее узнали, Аня выпрямилась и для большей представительности расправила плечи.

— Я только штурман, — сочла она нужным поправить, — но я очень много трудилась, чтобы стать пилотом и…

— Подожди, — прервала ее Раскова.

Аня знала, что должна преодолеть этот неприятный этап разговора. Она сделала ставку на понимание со стороны начальницы, которой удалось стать летчиком-­истребителем[7] незадолго до вой­ны. Аня надеялась, что майору Расковой будут близки ее устремления. Впрочем, разговор шел не в то русло.