Чтение онлайн

— А вы не считаете, что указания всякого рода, жесткий контроль над работой тележурналистов — это форма рабства?..

— Не знаю, как вы, а я лично никаких указаний сверху не получаю. Что касается внутреннего редактора, то он во многих журналистах сидит, и очень сильный. Общее ужесточение ситуации, общее похолодание чувствуются многими журналистами. Впрочем, та или иная степень закрытости, те или иные запреты присутствуют во всех СМИ. Вы не сможете назвать ни одного уважаемого европейского СМИ, в котором не было бы запретов вообще. Если есть хозяин — значит, есть запреты. Будь хозяин частным лицом или государственным. Ни один хозяин не позволит своему работнику говорить и делать то, что противоречит законам его бизнеса, его личным интересам. Линия СМИ формируется далеко не журналистом, а хозяевами и руководством компании. Хозяева нанимают нужное им руководство. Штат формируется из журналистов, которые устраивают руководство. Если ваша позиция расходится с позицией руководства, то вы должны забыть о своей позиции…

— Забыть о позиции — это не журналистика. В таком случае нужно забыть о руководстве…

— Это не всегда возможно. Когда готовится программа «Новости» — можно ничего не говорить, обойтись без комментариев и давать только новости, но позиция руководства все равно будет видна. Какие новости давать, какие не пропускать в эфир, в каком порядке давать новости, каков у вас при этом подбор слов — все это может быть незаметно зрителю, но профессионал всегда увидит, что вы хотите этим сказать. Окраска информации и есть позиция СМИ.

— Запрет показывать теракты и еще множество запретов на телевидении существуют?

— Перед тем как транслировать репортажи на подобные темы, их начинка должна быть согласована с компетентными структурами…

— Кто в такой ситуации у нас настолько компетентен?

— Нужно советоваться с силовиками, потому что любой поворот головы журналиста может стоить сотни жизней заложников. Когда происходит теракт, нельзя выходить с камерой и снимать, от пуза все, что видишь. После теракта, когда уже все позади, можно дать волю комментариям…

Нельзя показывать все то, что может повредить делу.

— Теракт — это не дело, это — трагедия…

— Если вы не хотите, чтобы эта трагедия стала еще масштабнее, нужно вести себя аккуратнее. После теракта нельзя наводить тень на плетень и запрещать что-либо говорить журналистам — это уже беззаконие. И самое страшное то, что от этого беззакония, с такими темпами написания всяческих поправок к закону о СМИ, мы не застрахованы. Если появился один запрет, то за ним последует другой. За каждой поправкой, как правило, стоит желание заткнуть рот свободным журналистам. Превратить журналистику в агентство обслуги силовых структур.

— При каких условиях вы можете уйти из профессии?

— Я уйду из профессии в том случае, если мне заткнут рот. Или попытаются заставить говорить то, что я говорить вообще не хочу. Я могу в какой-то ситуации отмолчаться, могу чего-то не сказать, но врать миллионам телезрителей я не могу. И никто меня не заставит это сделать.

Беседовала Вероника Плахова, «Новая газета», 15.11.2004

Надо отдать должное последовательности и самоубийственной принципиальности реформаторов от Гайдара до Кириенко. Нельзя не восхититься их пламенной верой в монетаризм. За шесть лет они на практике доказали всему миру, что он в России невозможен. Они его породили, они и похоронили. Исчезли, невменяемые, с наших глаз долой. Остался лишь на вечернем экране последний певец суперлиберального капитализма — Сванидзе.

Для Сванидзе либеральная власть — женского пола, ярко выраженного, и он будет любить ее вожделенно — всем своим существом, верно и страстно, тоже до своего условного смертного конца…

Кто там у них был «цепной пес перестройки»? Уж и не вспомнишь. Но мы еще каждый день видим подобие «цепного пса реформаторов» — носителя тотальной ненависти не только к своим противникам, но и к народу, который пошел за ними, а не за друзьями Сванидзе.

Он — стопроцентный функционер. Его функция — охранять предмет Своей любви, охранять не шпагой, не пером, а уже одним лишь свирепым видом.

Он заступил на этот пост в дни народной трагедии, в октябре девяносто третьего года. Для своего окружения, для взбесившегося Ельцина он тогда олицетворял героя. Были же герои у Гитлера, которые возбуждали у советских солдат единственное чувство — мести.

Тогда Сванидзе готов был на самопожертвование ради идеи разгрома страны. Волновался, трепетал, корчился от геройства пред телекамерой, обожая американизм и ненавидя нас с вами, людей русского пути.

Словно имея способность плевать глазами, Сванидзе с упоением брызжет на нас. Такая у него роль, такова его функция среди всех ведущих вражеских передач.

Восторженный любовник ельцинизма, он получил от президента в награду вотчину и крепостных — на российском телеканале. И садистски, по-крепостнически бичует «подданных». И если в октябре 93-го сей помещик казнил восставший народ, карал за непокорность, то позже в каждой передаче — интонацией, мимикой или прямым текстом — напоминал о возможном повторении карательной акции! Если все другие телеведущие хотя бы стеснялись открыто запугивать публику, если кровавая расправа над восставшими хоть как-то тяготила совесть в большей или меньшей степени у каждого, в зависимости от наличия таковой, то Сванидзе, презирая их как отступников, считал долгом чести насаждать в стране страх расправы.

Как всякий придворный любовник, он, конечно, не был искренен в своей страсти. В частных беседах со своими подельниками Сванидзе, по-видимому издевался над туповатым Черномырдиным, с наслаждением смотрел «Куклы», где бров-премьер чавкал и косноязычил, но в эфире — картинно благоговел перед ним. Потому что за широкой спиной Черномырдина прятался Чубайс — эта настоящая любовь Сванидзе. Можно было всем наблюдать, как в беседах с ним он млел и таял, а подзарядившись страстью, с десятикратной ненавистью обрушивался на нас. Он любил Чубайса, как говорится, по определению, просто за его наглость, и ненавидел нас уже за то, что мы посмели лишь усомниться в методах приватизации.

Сванидзе обожал Чубайса как личность, как тип, независимо от его деятельности, и плевал в нас глазами, когда мы хватали Чубайса за руку.

Малыша Кириенко возлюбил Сванидзе как собственного ребенка, как результат своей многолетней секс-связи с властью. Он обожал его публично, в студии своей программы, а когда малыш провалился на экзамене и был выпихнут из «школы демократии», Сванидзе возненавидел нас абсолютно. Тем более, тогда уже созревал гнев Макашова, и телевещун видел это со своего места в студии, чувствовал нашу общую ненависть, и снова ярился, исходил слюной.

Пришло время для более точного понимания этой сексуальной политологии Сванидзе. После Кириенко оказалось, что он любит власть вовсе не идеально, но — персонально. Достаточно было войти в правительство Маслюкову, как абстрактная привязанность к власти стала выборочной. Что ни говори, а Маслюков — один из нас. Посему злоба ведущего «Зеркала» была логично перенесена на него, мы увидели нового Сванидзе — Сванидзе, ненавидящего власть, которая пока что одними только намерениями своими — народная.