Чтение онлайн

С их помощью появлялись на стенах домов прокламации подпольного комитета, призывавшие к борьбе с немцами.

И главным образом с помощью Любки-артистки. Ее я встречал в белом платье, в огромной шляпе - Вера Холодная да и только! Встречал в обществе офицеров, но знал, что в большой белой сумке ее хранятся не только духи и помада.

Тиночка, моя Тиночка (мне удалось поцеловать ее в щечку на Приморском бульваре) оклеила листовками свой собственный дом.

А Васятка Митяев, курносый, веснушчатый, был просто двужильным. В мастерских он работал в подчинении у отца Любки-артистки Аристарха Титова, раздавал нам задания, а сам успевал делать все за двоих. Но самое главное - он крепко верил, что не позже чем завтра немцы покатятся "нах фатерланд", а послезавтра и у них произойдет революция.

Он исчез в тот самый день, когда у нас с ним была назначена тайная встреча. Мы напрасно прождали его.

На другой день мы узнали, что Васятка Митяев и пятеро наших товарищей схвачены немцами и расстреляны без следствия и суда ночью на Балаклавском шоссе.

В мастерских появились какие-то личности, вынюхивающие, высматривающие и расспрашивающие. Рабочие от них отворачивались, девчонки им плевали в лицо.

Поздно вечером в наш флигелек, где мы яростно обсуждали, как мог Васятка попасться и что теперь делать, вошел Мефодий Гаврилыч.

– Пригорюнились, хлопцы?
– спросил он.
– У меня в пятом году на "Очакове" такие дружки жизни лишились, что я в кровь все руки изгрыз, протянул старик вперед свои большие, узловатые руки.
– Один философ сказал: "Одни люди при жизни мертвы, другие и после смерти живут". Алексакис говорит, что Союз молодежи им и расстрелами задавить не удастся.

Старик внимательно оглядел нас, сжимая в кулаке трубку.

Так он видел Алексакиса, наш Мефодий Гаврилыч?

Значит, и он большевик?..

Мефодий Гаврилыч подошел к двери, распахнул ее настежь, прислушался. В садике глухо шелестели кусты.

– Нарочно Жучка завел, чтобы тявкал. Молчит.

Притворил дверь.

– Приходил ко мне Аристарх. Его Любка, сами знаете, с офицерами "шьется". Так ее "ухажер" нынешний проболтался (а вытянуть с них, что требуется, Любка умеет - недаром артистка!): комендатуре немецкой Митяева продал гимназист Поднебесный.

– Что-о?

– То, что я говорю. Проверено. Поднебесный - предатель. Его брат работает у Деникина в контрразведке.

Алексакис приказал принять меры. Сучилина помните?

А в общем, я у вас не был и вы меня не видали.

Он вышел и осторожно прикрыл за собой дверь.

Когда я в последний раз был у Тиночки, меня угощали чаем в ярко освещенной столовой. Ее отец, живой, кругленький, с румяными щечками и круглой бородкой, жал мне руку, говорил о радости познакомиться с "единомышленником его единственной дочери", о том, что немцы у нас не продержатся, "придет и на нашу улицу праздник". Все фразы у него были гладкие, красиво составленные, словно адвокат их заранее заучил. Он говорил, что получает известия из Москвы и из Петрограда.

Революция победила, и он с радостью станет снова носить на груди красный бант.

Я чувствовал себя неловко: был я одет неподобающе для шикарной квартиры. А тут еще в столовую вошел Поднебесный.

– А, еще единомышленник моей дочери!
– сказал адвокат.
– Тина, напои его чаем. Революционеры едят, я надеюсь, торты?

Поднебесный пил чай, ел торт, томным взглядом окидывал Тину.

– Что с тобой сегодня, Валерий?
– спросила Тина, когда отец шариком выкатился в кабинет "поработать", а по-моему, просто поспать.

– Несчастная любовь, - тяжело вздохнул Поднебесный, и его херувимообразное лицо стало страдальческим.

Он, рисуясь, заговорил о неразделенной любви, о сладости самоубийства, о том, что каждый человек вправе лишить себя жизни. Он читал нудные стихи о призраках, о любви к юной покойнице, о невыразимых страданиях души, брошенной другой бессмертной душой.

"Ну и хлюпик", - возмущался я.

И вот теперь выяснилось, на что этот хлюпик и мистик способен! Не только страдать от неразделенной любви, но и товарищей предавать на смерть!

– Я никого еще не убивал, даже кошки, - прервал мои мысли Сева.

А мне думалось: был предатель Сучилин, почти старик, на него, как говорили солдаты, давно на том свете паек уже шел. А Поднебесный чуть старше нас, красавец, атлет. Сучилина такой, как Мефодий Гаврилыч, мог придавить пальцем. Раз - и готов. Этот будет отбиваться, будет бороться за свою подлую душу...

– И все же революция - это не только песни и крики "ура", - сказал Сева, самого себя убеждая.
– Есть и трудности. Вы отказываетесь от черной работы?

– Мы не отказываемся, - ответил Васо.
– Ведь и мы могли оказаться на Балаклавском шоссе вместе с Васяткой Митяевым. Пли мы не расклеивали листовок, не подожгли у немцев пакгауз, не...

– Тише ты!
– оборвал его Сева, подошел к двери, прислушался: никого. Отец говорил, что и стены имеют уши, а ты язык распускаешь. Обсудим план действий.

Вы слышали, что Гаврилыч сказал?

...Поднебесный сам пришел к немцам с доносом. Значит, он вступил к нам в Союз, собираясь кого-нибудь выдать? Нет. Тогда о немцах не было и помина. Революция казалась ему сплошным праздником, а путь .революционера - устланным розами. И когда навалилась беда, Поднебесный не нашел в себе мужества прямо сказать, что не хочет быть больше в Союзе. Меня начинает тошнить, когда я вспоминаю о конце Поднебесного. Но не мучит раскаяние. Мы уничтожили молодую, здоровую, подлую, способную на многие гадости крысу.

Предатель понял, что его ждет, когда встретил нас в глухом месте у Херсонеса. (Его вызвали на свидание запиской, подписанной якобы Тиной.) Гимназист заметался на высоком обрыве, как крыса в капкане: "Пожалейте меня, я так молод!"

– Васятка был не старше тебя, - сказал Сева.

Схватка была молчаливой. Васо положил в мешок

большой камень. Мы раскачали мешок и бросили в море.

Где-то глубоко внизу послышался глухой всплеск.

– Всё, - сказал Васо.
– Крысе - крысиная смерть.

Мы прислушались. Ничего не было слышно. Только волны разбивались о камни.

Поздно вечером я постучался к Мефодию Гаврилычу.

Он, очевидно, ждал, что к нему зайдут, и еще не ложился.

– Ну что?
– спросил старик.

– Задание выполнено.

– Вас никто не видал?

– Нет.

И я подробно рассказал о случившемся.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Немцы рассеялись, как мираж, их будто и не было.

На смену им пришли французы и греки. Экспансивные, говорливые, они бродили по улицам, заходили в лавчонки и ресторанчики, пили вино. Железный порядок, установленный немцами, сменился веселым и бесшабашным хаосом. Откуда-то с севера, из обеих столиц посыпались дамы, мужчины, похожие на богачей, которых мы видели в кинематографе, генералы в шинелях на красной подкладке. Настала суматошная жизнь. Потише было лишь на рабочей стороне, на Корабельной. Здесь в садиках вился виноград на жердях, за самоварами сидели мастера судоремонтных мастерских да отставные моряки с женами, судили, рядили и обсуждали, скоро ли. с этим хаосом будет покончено. Проникали к нам слухи, что в Питере хотя и голодно, но Советская власть стоит твердо.